Фандом: Гарри Поттер. Да грустно всё. Проигрывать всегда грустно.
Добавить в моё избранное
14 мин, 2 сек 251
Он слушается — внутри появляется удивление, оно шевелится внутри, где-то очень глубоко, но оно ещё совсем маленькое и слабое и не в силах пока заставить его хоть что-нибудь сделать, например, задать свой вопрос. Поэтому он просто сидит, пока это нечто, мокрое и прохладное, вновь и вновь касается его кожи. Потом он чувствует запах, тот странно знаком и, пожалуй, приятен — пахнет чем-то очень правильным из той, старой жизни.
А потом к щеке прижимается что-то твёрдое и очень острое. Это совсем не больно — скорее, щекотно, и очень, очень приятно. От неожиданности он спрашивает — прежде, чем успевает подумать, что теперь в вопросах не осталось никакого смысла:
— Что ты делаешь?
— Брею тебя, — отвечает тот — голос звучит совершенно спокойно, так, словно бы сын говорит о чём-то само собой разумеющемся. — Помолчи пока что, пожалуйста. Я не хочу тебя поранить.
Он молчит потрясённо — а лезвие скользит по его коже, осторожно, точно и быстро, и вот через несколько минут всё уже кончено. Сын стирает какой-то тканью — она тёплая и очень мягкая — с его лица остатки пены, потом проводит несколько раз по его волосам расчёской.
— А теперь выпей, — говорит он, и к губам прижимается нечто твёрдое и горячее — кажется, это фарфор.
И кофе. В нос ударяет сильный запах кофе.
— Он чёрный и сладкий, — говорит его сын. — Как обычно. Пей, пожалуйста.
Люциус делает глоток. Жидкость очень горячая, но не обжигающая — он делает следующий глоток, потом ещё и ещё… Он не чувствует вкуса — только запах и жар, но когда всё проглочено, во рту остаётся сладость: видимо, сахар размешали не до конца, и несколько кристалликов попали ему на язык вместе с последним глотком.
Так, как он любит — вспоминает внезапно он.
Он резко открывает глаза — свет вновь бьёт по ним, но это уже не важно.
И смотрит на сына.
Тот очень спокоен и серьёзен, даже сосредоточен — сейчас, при свете, видно, что он весь засыпан серой каменной пылью, и только с лица она стёрта, причём кое-как: толком очищены только глаза и рот, даже края ноздрей серые.
— Спасибо, — говорит Люциус.
— Не смей никуда уходить, — говорит ему сын. — У меня есть только мама, наш дом — и ты. И мне всего восемнадцать.
— Я всё проиграл, — говорит он ему.
— Мне плевать, — отвечает тот. Потом встаёт и уходит, сказав на прощанье: — Я завтра утром снова приду. Тебе совсем не идёт щетина. И маме не нравится.
Так начинается его новая жизнь. Конечно, он никуда в этот день не выходит, и даже не встаёт со своей постели — он ещё долго с неё не встанет, пройдут дни, и дней этих будет много — но когда на следующее утро на её край сядет его жена, он больше не произнесёт страшного: «Убирайся», и позволит ей, наконец, коснуться его.
А потом к щеке прижимается что-то твёрдое и очень острое. Это совсем не больно — скорее, щекотно, и очень, очень приятно. От неожиданности он спрашивает — прежде, чем успевает подумать, что теперь в вопросах не осталось никакого смысла:
— Что ты делаешь?
— Брею тебя, — отвечает тот — голос звучит совершенно спокойно, так, словно бы сын говорит о чём-то само собой разумеющемся. — Помолчи пока что, пожалуйста. Я не хочу тебя поранить.
Он молчит потрясённо — а лезвие скользит по его коже, осторожно, точно и быстро, и вот через несколько минут всё уже кончено. Сын стирает какой-то тканью — она тёплая и очень мягкая — с его лица остатки пены, потом проводит несколько раз по его волосам расчёской.
— А теперь выпей, — говорит он, и к губам прижимается нечто твёрдое и горячее — кажется, это фарфор.
И кофе. В нос ударяет сильный запах кофе.
— Он чёрный и сладкий, — говорит его сын. — Как обычно. Пей, пожалуйста.
Люциус делает глоток. Жидкость очень горячая, но не обжигающая — он делает следующий глоток, потом ещё и ещё… Он не чувствует вкуса — только запах и жар, но когда всё проглочено, во рту остаётся сладость: видимо, сахар размешали не до конца, и несколько кристалликов попали ему на язык вместе с последним глотком.
Так, как он любит — вспоминает внезапно он.
Он резко открывает глаза — свет вновь бьёт по ним, но это уже не важно.
И смотрит на сына.
Тот очень спокоен и серьёзен, даже сосредоточен — сейчас, при свете, видно, что он весь засыпан серой каменной пылью, и только с лица она стёрта, причём кое-как: толком очищены только глаза и рот, даже края ноздрей серые.
— Спасибо, — говорит Люциус.
— Не смей никуда уходить, — говорит ему сын. — У меня есть только мама, наш дом — и ты. И мне всего восемнадцать.
— Я всё проиграл, — говорит он ему.
— Мне плевать, — отвечает тот. Потом встаёт и уходит, сказав на прощанье: — Я завтра утром снова приду. Тебе совсем не идёт щетина. И маме не нравится.
Так начинается его новая жизнь. Конечно, он никуда в этот день не выходит, и даже не встаёт со своей постели — он ещё долго с неё не встанет, пройдут дни, и дней этих будет много — но когда на следующее утро на её край сядет его жена, он больше не произнесёт страшного: «Убирайся», и позволит ей, наконец, коснуться его.
Страница 4 из 4
