Фандом: Мерлин. Во время одиннадцатого перерождения, в очередной раз вытаскивая Артура из лап смерти, Мерлин вдруг думает, что все беды бывшего короля случаются по его, Мерлина, вине. Мысль приходит и больше мага не отпускает.
Добавить в моё избранное
9 мин, 39 сек 207
Медленнее всего тянулись первые две сотни лет.
Сначала Мерлин боялся, что он просто умрёт. Не от меча разбойника или яда в стакане, подлитого злыми придворными, так от старости. Он канет в небытие, как однажды Артур, и не сможет быть на берегу Авалона в нужный момент. Не протянет руку вновь воскресшему королю, не обвинит в нерасторопности, не стиснет холодную от времени и воды ладонь. Что он не дождётся, как обещал.
Затем взамен этого страха пришёл иной. Он боялся так никогда и не умереть. Время шло, Гаюс тихо угасал, сын занимал место отца за Круглым Столом, чёрная смоль волос Гвен менялась на серебристую проседь, ясные глаза мутнели, годы шли, а он словно навсегда остался на берегу Авалонского озера — замер, не постарев ни на день. Королеву сменил король, короля другой король, Мерлин пил одно старящее зелье за другим, совершенствовал заклинание возраста и искусство обмана.
Сперва боялся, что станет очевидна его слишком долгая молодость, затем слишком крепкая и здоровая старость, а после — мучительно едкое, малодушное, пронзительное отчаяние.
Но так было лишь первые две сотни лет.
Время бежало вперёд, тело не старело, но старела душа.
Иногда десятилетия шли как положено, иногда тянулись как смола, а иногда — пролетали, как Килгарра над полыхающим Камелотом. Один век Мерлин жил, словно впервые, второй прозябал подобно папертнику под тенью Собора Святого Павла, третий проводил на грани между сном и реальностью, когда часы бегут преступно быстро, а сознание к совести глухо.
Страх смерти, как и страх вечной жизни давно оставил его — теперь его терзал совсем иной зверь. Мир от войн не поднимал голов, люди проливали кровь в походах и сражениях, трава багровела везде, где ступала нога человека. Альбион падал, и чем ближе он был к гибели, чем неотвратимей казался его конец, тем нетерпеливей становился Мерлин. Он приходил к Авалонскому озеру, ждал, слушая звон мечей и залпы орудий у себя за спиной, умолял, кричал, плакал и, однажды, прошёл мимо.
Альбион падал и поднимался вновь.
Надежда покидала его как всякий в его жизни — Мерлин боялся, что величайший из королей никогда не вернётся из склепа.
Шёл пятый век его жизни, когда с запястья пропала метка.
Наверное, то был предел.
Эмрис много знал о магии, он был ею больше, чем любой другой маг на планете. Видел миллиарды её воплощений и деяний, миллионы родственных душ, повстречавших и невстретивших друг друга. Он знал, что такое «друг по душе», видел саму суть. То, что приводило в восторг и ужас Утера, что одни принимали за метку дьявола, другие за знак судьбы, виделось ему мириадами звёзд, тончайшими нитями, переливающимися всеми оттенками белого. Несчётное множество бриллиантовых осколков, ярко светящиеся искорки света, концентрированная тьма, танцующие туманности и разбрызганное Солнце.
Люди упрощали, говорили, что «судьба», Килгарра всё видел и смеялся — «две стороны одной медали».
Дракон ничего не понимал. Нити тянулись друг к другу до того, как звучали заветные слова, переплетались после, сливаясь в один толстый, горящий ало-золотым канат, и никогда больше не распадались надвое. Толстый трос от одной груди к другой, нерушимая связь, как вечная порука. Одна душа погибала, канат истончался, тускнел и пропадал совсем. А вместе с ним, и метка.
Наверное, то был их предел. На месте некогда светящегося троса — чёрная дыра.
Проходит ещё сотня лет, прежде чем запястье обжигает пламенем. Чёрные буквы вырисовываются медленно, словно давая ему шанс подумать, магия, что веками берегла его от времени и не тускнела ни на миг, взрывается золотом, вьётся вокруг предплечья, окутывает кисть, подобно лианам, любовно касается четырёх простых букв и вопросительного знака и волнами плещется с ладоней.
Глаза горят. В этот день снег в Эдинбурге тает.
Когда Мерлин видит Артура, он ни на секунду не задумывается. Сразу говорит: «Хватит».
В рождениях Артура нет никакой закономерности. Порой между ними проходят десятилетия, порой он перерождается на следующий год. В этом нет никакой логики, и это очень похоже на Пендрагона — поступать так, как ему хочется, и всегда выбирать что-то третье. Порой метка не успевает исчезнуть, и Мерлин может заранее сказать, где и когда Артур вернётся.
Несколько раз он следит за ним от самого рождения, иногда специально ждёт и не бросается на поиски, а однажды — не успевает. Приходит слишком поздно, Артур умирает, и в то самое мгновение Эмрису впервые с битвы при Камлане хочется последовать вслед за ним.
Артур вообще никогда не доживает до старости.
Во время одиннадцатого перерождения, в очередной раз вытаскивая Артура из лап смерти, Мерлин вдруг думает, что все беды бывшего короля случаются по его, Мерлина, вине.
Сначала Мерлин боялся, что он просто умрёт. Не от меча разбойника или яда в стакане, подлитого злыми придворными, так от старости. Он канет в небытие, как однажды Артур, и не сможет быть на берегу Авалона в нужный момент. Не протянет руку вновь воскресшему королю, не обвинит в нерасторопности, не стиснет холодную от времени и воды ладонь. Что он не дождётся, как обещал.
Затем взамен этого страха пришёл иной. Он боялся так никогда и не умереть. Время шло, Гаюс тихо угасал, сын занимал место отца за Круглым Столом, чёрная смоль волос Гвен менялась на серебристую проседь, ясные глаза мутнели, годы шли, а он словно навсегда остался на берегу Авалонского озера — замер, не постарев ни на день. Королеву сменил король, короля другой король, Мерлин пил одно старящее зелье за другим, совершенствовал заклинание возраста и искусство обмана.
Сперва боялся, что станет очевидна его слишком долгая молодость, затем слишком крепкая и здоровая старость, а после — мучительно едкое, малодушное, пронзительное отчаяние.
Но так было лишь первые две сотни лет.
Время бежало вперёд, тело не старело, но старела душа.
Иногда десятилетия шли как положено, иногда тянулись как смола, а иногда — пролетали, как Килгарра над полыхающим Камелотом. Один век Мерлин жил, словно впервые, второй прозябал подобно папертнику под тенью Собора Святого Павла, третий проводил на грани между сном и реальностью, когда часы бегут преступно быстро, а сознание к совести глухо.
Страх смерти, как и страх вечной жизни давно оставил его — теперь его терзал совсем иной зверь. Мир от войн не поднимал голов, люди проливали кровь в походах и сражениях, трава багровела везде, где ступала нога человека. Альбион падал, и чем ближе он был к гибели, чем неотвратимей казался его конец, тем нетерпеливей становился Мерлин. Он приходил к Авалонскому озеру, ждал, слушая звон мечей и залпы орудий у себя за спиной, умолял, кричал, плакал и, однажды, прошёл мимо.
Альбион падал и поднимался вновь.
Надежда покидала его как всякий в его жизни — Мерлин боялся, что величайший из королей никогда не вернётся из склепа.
Шёл пятый век его жизни, когда с запястья пропала метка.
Наверное, то был предел.
Эмрис много знал о магии, он был ею больше, чем любой другой маг на планете. Видел миллиарды её воплощений и деяний, миллионы родственных душ, повстречавших и невстретивших друг друга. Он знал, что такое «друг по душе», видел саму суть. То, что приводило в восторг и ужас Утера, что одни принимали за метку дьявола, другие за знак судьбы, виделось ему мириадами звёзд, тончайшими нитями, переливающимися всеми оттенками белого. Несчётное множество бриллиантовых осколков, ярко светящиеся искорки света, концентрированная тьма, танцующие туманности и разбрызганное Солнце.
Люди упрощали, говорили, что «судьба», Килгарра всё видел и смеялся — «две стороны одной медали».
Дракон ничего не понимал. Нити тянулись друг к другу до того, как звучали заветные слова, переплетались после, сливаясь в один толстый, горящий ало-золотым канат, и никогда больше не распадались надвое. Толстый трос от одной груди к другой, нерушимая связь, как вечная порука. Одна душа погибала, канат истончался, тускнел и пропадал совсем. А вместе с ним, и метка.
Наверное, то был их предел. На месте некогда светящегося троса — чёрная дыра.
Проходит ещё сотня лет, прежде чем запястье обжигает пламенем. Чёрные буквы вырисовываются медленно, словно давая ему шанс подумать, магия, что веками берегла его от времени и не тускнела ни на миг, взрывается золотом, вьётся вокруг предплечья, окутывает кисть, подобно лианам, любовно касается четырёх простых букв и вопросительного знака и волнами плещется с ладоней.
Глаза горят. В этот день снег в Эдинбурге тает.
Когда Мерлин видит Артура, он ни на секунду не задумывается. Сразу говорит: «Хватит».
В рождениях Артура нет никакой закономерности. Порой между ними проходят десятилетия, порой он перерождается на следующий год. В этом нет никакой логики, и это очень похоже на Пендрагона — поступать так, как ему хочется, и всегда выбирать что-то третье. Порой метка не успевает исчезнуть, и Мерлин может заранее сказать, где и когда Артур вернётся.
Несколько раз он следит за ним от самого рождения, иногда специально ждёт и не бросается на поиски, а однажды — не успевает. Приходит слишком поздно, Артур умирает, и в то самое мгновение Эмрису впервые с битвы при Камлане хочется последовать вслед за ним.
Артур вообще никогда не доживает до старости.
Во время одиннадцатого перерождения, в очередной раз вытаскивая Артура из лап смерти, Мерлин вдруг думает, что все беды бывшего короля случаются по его, Мерлина, вине.
Страница 1 из 3
