Фандом: Мерлин. Во время одиннадцатого перерождения, в очередной раз вытаскивая Артура из лап смерти, Мерлин вдруг думает, что все беды бывшего короля случаются по его, Мерлина, вине. Мысль приходит и больше мага не отпускает.
Добавить в моё избранное
9 мин, 39 сек 208
Мысль приходит и уходит, но, когда во время одной из лекций в Кембридже Пендрагона едва не накрывает упавшей с потолка люстрой, по пути из паба в кампус чуть было не сбивает экипаж, а спустя неделю горе-грабитель угрожает ножом, нечаянная догадка вновь приходит в голову.
И больше мага не покидает.
Мерлин рассуждает. Спокойно, обстоятельно, без лишних эмоций и паники, и приходит к выводу, что да — с его приходом в Камелот что-то там у Судьбы не сложилось, потому как до того памятного дня принц спокойно прожил два десятка лет и на несчастное существование не жаловался. С тех пор он прожил одиннадцать жизней и ни одну из них — до конца.
Артуру тридцать один год, когда он умирает вновь.
Эмрис решает, что он так больше не может.
На дворе двадцать первый век, когда он чувствует, как из мира ушёл Килгарра. Теперь на всём белом свете древнее него только Магия, Мерлин кажется самому себе необыкновенно старым и усталым, смотрит на появившуюся почти двадцать лет назад метку и впервые за полторы тысячи лет думает о том, что ни разу не пытался от неё избавиться.
Не приходило в голову, а ведь это выход, и это просто.
Нити нельзя рвать, но их можно растворить. Замкнуть на себе самом, не дать потянуться к родственным и не сказать заветных слов. Он знает, — всё это время знал, — что написано у Артура на запястье, в их встречах уже давно нет ничего предопределённого Магией или Судьбой, если угодно, все они спланированы Эмрисом. Он уже и сам не уверен, что было первично — его воля, или воля Магии, он не уверен в истоках и путается в вопросе о курице и яйце.
Он не хочет в этом разбираться, но он может это прекратить. Может даже исправить метку на запястье самого Пендрагона, вероятно, поплатиться за это, но какое имеет значение его собственная гибель или пусть даже вечные страдания на фоне хотя бы одной счастливой жизни Артура?
Эмрис не мучается выбором. Его затапливает облегчение, он тушит сигарету, бросает на стол купюру, выбегает из кафе недалеко от Риджентс-парка и едва не спотыкается о собственные ноги.
Артур стоит на автобусной остановке, отвернувшись от ветра, и щёлкает зажигалкой. В нескольких шагах от него полицейский и, честно, штраф для жизни не угроза — Эмрис может просто уйти. Но шестьдесят два года — срок большой, и если ещё одно мгновение назад он бежал, чтобы навсегда стереть со своего запястья злосчастное «Что?», то теперь стоит как вкопанный посреди мостовой не в силах оторвать взгляд.
Мерлин знает, инициатор всегда он сам, поэтому прикусывает язык, чтобы не выдохнуть «Хватит», стискивает ладони в кулак и почти успевает отвернуться.
— Что? — Пендрагон морщится от пристального внимания, прикурив, убирает зажигалку и вопросительно приподнимает брови.
Мерлин в ужасе отшатывается — всё идёт не так. Артур говорит первым, ярко-карминные нити тянутся к его, собственная магия всплеском золота отвечает на фразу-ключ, и Эмрис понимает — это выход. Он знает, что написано на запястье Пендрагона, нет нужды ничего исправлять. Можно просто ответить иначе.
Сглатывает, проклиная решившую подловить его Судьбу, нервно улыбается и пожимает плечами:
— Ничего, — тычет пальцем в полицейского и не замечает, как меняется выражение лица Артура. — Штрафы сейчас…
— Шутишь! — неверяще выдыхает Пендрагон, и Эмрис снова смотрит на него.
От груди к груди — ало-золотой канат. У Артура в глазах — неверие, потаённая радость и первобытный восторг. Мириады звёзд, тончайшие нити, переливающиеся всеми оттенками белого. Несчётное множество бриллиантовых осколков, ярко светящиеся искорки света, концентрированная тьма, танцующие туманности и разбрызганное Солнце. Он смотрел на него так же тогда, полторы тысячи лет назад.
Эмрис срывается с места, хватает его за запястье игнорируя возмущённое «Эй!», и задирает манжету пальто.
— Шутишь, — эхом повторяет он, подушечкой пальца проводя по вырвавшемуся у него и написанному на коже «Ничего».
— Я тоже не восторге, — обиженно отзывается Артур и на пробу пытается вырвать из на удивление сильных пальцев своё запястье. — И вообще — какому идиоту придёт в голову… Эй, ты чего? Парень?
Мерлин смеётся и плачет, прячет лицо в ладонях и шепчет только одно:
— Прости.
Артур оглядывается вокруг, не слишком довольный глазеющей толпой, и знакомо, тихо отвечает:
— Не будь идиотом.
Артуру тридцать один, и он не умирает. Он вспоминает.
Держит в руках найденную у Эмриса Книгу, смотрит мимо, сквозь страницы, так долго, что Мерлин не на шутку пугается. Не раскрытой магии, нет, за это больше не казнят, в это просто больше не верят. Он пугается необычайно ярких, старых, голубых глаз.
Пендрагон смотрит на него, и в этом взгляде — одиннадцать прошлых Артуров. В этом взгляде радость, досада, растерянность, восторг, скорбь, гордость, изумление, тревога, любопытство, испуг, обида, нежность…
И больше мага не покидает.
Мерлин рассуждает. Спокойно, обстоятельно, без лишних эмоций и паники, и приходит к выводу, что да — с его приходом в Камелот что-то там у Судьбы не сложилось, потому как до того памятного дня принц спокойно прожил два десятка лет и на несчастное существование не жаловался. С тех пор он прожил одиннадцать жизней и ни одну из них — до конца.
Артуру тридцать один год, когда он умирает вновь.
Эмрис решает, что он так больше не может.
На дворе двадцать первый век, когда он чувствует, как из мира ушёл Килгарра. Теперь на всём белом свете древнее него только Магия, Мерлин кажется самому себе необыкновенно старым и усталым, смотрит на появившуюся почти двадцать лет назад метку и впервые за полторы тысячи лет думает о том, что ни разу не пытался от неё избавиться.
Не приходило в голову, а ведь это выход, и это просто.
Нити нельзя рвать, но их можно растворить. Замкнуть на себе самом, не дать потянуться к родственным и не сказать заветных слов. Он знает, — всё это время знал, — что написано у Артура на запястье, в их встречах уже давно нет ничего предопределённого Магией или Судьбой, если угодно, все они спланированы Эмрисом. Он уже и сам не уверен, что было первично — его воля, или воля Магии, он не уверен в истоках и путается в вопросе о курице и яйце.
Он не хочет в этом разбираться, но он может это прекратить. Может даже исправить метку на запястье самого Пендрагона, вероятно, поплатиться за это, но какое имеет значение его собственная гибель или пусть даже вечные страдания на фоне хотя бы одной счастливой жизни Артура?
Эмрис не мучается выбором. Его затапливает облегчение, он тушит сигарету, бросает на стол купюру, выбегает из кафе недалеко от Риджентс-парка и едва не спотыкается о собственные ноги.
Артур стоит на автобусной остановке, отвернувшись от ветра, и щёлкает зажигалкой. В нескольких шагах от него полицейский и, честно, штраф для жизни не угроза — Эмрис может просто уйти. Но шестьдесят два года — срок большой, и если ещё одно мгновение назад он бежал, чтобы навсегда стереть со своего запястья злосчастное «Что?», то теперь стоит как вкопанный посреди мостовой не в силах оторвать взгляд.
Мерлин знает, инициатор всегда он сам, поэтому прикусывает язык, чтобы не выдохнуть «Хватит», стискивает ладони в кулак и почти успевает отвернуться.
— Что? — Пендрагон морщится от пристального внимания, прикурив, убирает зажигалку и вопросительно приподнимает брови.
Мерлин в ужасе отшатывается — всё идёт не так. Артур говорит первым, ярко-карминные нити тянутся к его, собственная магия всплеском золота отвечает на фразу-ключ, и Эмрис понимает — это выход. Он знает, что написано на запястье Пендрагона, нет нужды ничего исправлять. Можно просто ответить иначе.
Сглатывает, проклиная решившую подловить его Судьбу, нервно улыбается и пожимает плечами:
— Ничего, — тычет пальцем в полицейского и не замечает, как меняется выражение лица Артура. — Штрафы сейчас…
— Шутишь! — неверяще выдыхает Пендрагон, и Эмрис снова смотрит на него.
От груди к груди — ало-золотой канат. У Артура в глазах — неверие, потаённая радость и первобытный восторг. Мириады звёзд, тончайшие нити, переливающиеся всеми оттенками белого. Несчётное множество бриллиантовых осколков, ярко светящиеся искорки света, концентрированная тьма, танцующие туманности и разбрызганное Солнце. Он смотрел на него так же тогда, полторы тысячи лет назад.
Эмрис срывается с места, хватает его за запястье игнорируя возмущённое «Эй!», и задирает манжету пальто.
— Шутишь, — эхом повторяет он, подушечкой пальца проводя по вырвавшемуся у него и написанному на коже «Ничего».
— Я тоже не восторге, — обиженно отзывается Артур и на пробу пытается вырвать из на удивление сильных пальцев своё запястье. — И вообще — какому идиоту придёт в голову… Эй, ты чего? Парень?
Мерлин смеётся и плачет, прячет лицо в ладонях и шепчет только одно:
— Прости.
Артур оглядывается вокруг, не слишком довольный глазеющей толпой, и знакомо, тихо отвечает:
— Не будь идиотом.
Артуру тридцать один, и он не умирает. Он вспоминает.
Держит в руках найденную у Эмриса Книгу, смотрит мимо, сквозь страницы, так долго, что Мерлин не на шутку пугается. Не раскрытой магии, нет, за это больше не казнят, в это просто больше не верят. Он пугается необычайно ярких, старых, голубых глаз.
Пендрагон смотрит на него, и в этом взгляде — одиннадцать прошлых Артуров. В этом взгляде радость, досада, растерянность, восторг, скорбь, гордость, изумление, тревога, любопытство, испуг, обида, нежность…
Страница 2 из 3
