Великолепие весенней ночи пришло на смену знойному дню, наполненному светом и теплом. Жаркий ветерок сменился прохладным дуновением. На вечернем небе полыхала вечерняя заря. окрашивая все вокруг в рубиновый цвет.
Добавить в моё избранное
5 мин, 50 сек 158
Вскоре и совсем стемнело. Загорелась первая звезда, вторая, третья… Через несколько минут на небе сверкали уже миллионы звезд, перемигивающихся между собой. Вокруг все замерло, и наступила волшебная тишина. Где-то в лесу ухнула сипуха. Из густой листвы деревьев послышалась чудная трель соловья. Цикады стрекотни ночных насекомых громким нескончаемым хором стали раздаваться тут и там. На небе показалась полная луна, разливая мягкий свет. Тьма расступилась, и стали отчетливо видны силуэты деревьев и крестов.
Вдруг из глубины деревьев, шелестящих молодыми листочками, словно те переговаривались между собой, раздалась великолепная игра на гармони. По извилистым тропинкам, тянувшимся с разных сторон, медленно тянулись вереницы людей. Слушателей становилось все больше, они рассаживались прямо на траву по парам. Вскоре послышалось и звяканье посуды, и громкий смех. Густой бархатный бас вмиг заполнил тишину, царившую вокруг. Гармонист виртуозно перебирал клавиши инструмента, достигая самых пронзительных его звучаний. Песня его была наполнена грустью, она была о любви, об ушедшей молодости. Молодая женщина, сидевшая рядом на траве и облокотившись на плечо своего спутника, украдкой смахнула слезинку, на коленях у нее лежал цветастый с бахромой платок. Молодой парень в форме полицейского слушал гармониста сосредоточенно, немного насупившись. Вдруг, откуда ни возьмись, у ноги его очутился черно-белый кот. Мурлыча он потерся о штанину полицейского, улегся и стал умываться. Парень сорвал травинку и начал с ним играть.
Через час на озаренной лунным светом полянке было уже не протолкнуться. Звенели кружки, стопки. Слышался шелест фантиков, кто-то просил поделиться хлебом, по стаканчикам разливалась вода и водка.
— Где мы, теть Зин? — спросила худенькая девчушка, скорее, даже тощая, в нежно-розовом кружевном платьице. Белокурые волосы были аккуратно перевязаны нарядной лентой. Она выглядела растерянной, словно боялась до конца опуститься на траву, чтобы не испачкать платье.
— Где-где, дома! «Где?» — захохотала сидящая рядом с ней конопатая тетка. — Ты давай, Надька, ешь, пей, завтра весь день у входа стоять. — Тетка наяривала булку, запивая ее водой прямо из пластиковой бутылки. Вытянув ноги вперед, она успевала качать головой в такт баянисту.
— О-о-о! Дежурные наши идут! — Зинка кивнула в сторону еще одной приближающейся кучке людей. Те шагали очень робко, постоянно озираясь и останавливаясь. В руках они несли какую-то снедь.
— Вон, бабуля преставилась какая-то… — она любопытно вытянула шею, рассматривая новичков. — Мужик в сером весь седой…
— А почему дежурные? — робко спросила девчушка.
— А потому что новенькие, только сегодня схоронили. Значит, сегодня они дежурят, угощают, значит.
Неожиданно рядом залаяла собачка, девушка вздрогнула. «Тише, Тяпа, тише!» — шикнула на зверушку ее хозяйка. Высокая, бледная дама, как будто не из этого времени, держала в руках рыжую собачонку, стараясь усмирить ее звонкий лай. От них страшно несло запахом гари, собачка повернулась на коленях у хозяйки, открыв свой начисто обгоревший бок. Дама все время сидела беспокойно, руки с облезшей кожей не могли крепко ухватить вертлявую любимицу.
Надежда с осторожным любопытством огляделась вокруг: молодежь затеяла какие-то веселые игры, слышался детский смех. Держась чуть поодаль, мужики в строгих костюмах уже долго о чем-то спорили. Самый говорливый и шумный показывал всем что-то, широко раскинув руки друг от друга. Мужики смеялись, недоверчиво качая головами, и было слышно: «Нуу-у, брат, ты, кажется, уже начал пули лить!» или:«Эка, Лукич, да в 54-м там и канала— то еще никакого не было! Брешешь, как собака!», «Не водился там сазан никогда!», подхватили с разных сторон: «Брешет же, брешет, старый черт!» Затем раздался оглушительный хохот, а рассказчик же продолжал жарко и с запалом в чем-то уверять остальных.
Странным было то, что каждый из присутствующих держал в руках какой-то предмет. Кто-то носил с собой видавшие виды кеды, кто-то — удочку. В руках у женщин могла быть шаль или даже рукоделие. Красивый черноволосый парень, сидевший на скамейке, сжимал пальцами неподкуренную сигарету, рядом лежал шлем мотоциклиста. Заглянув немного назад, девушка увидела, что за спиной парня на памятнике было выгравировано его фото, на котором он широко улыбался, с витиеватой подписью: «Байкеры не умирают, они превращаются в ветер»…
— Баб Нюр? — снова послышался сиплый голос конопатой. — Ты чего опять бродишь?! Вон, во-он твоя могилка! Слева от березы, сколько раз тебя учить?!
— Померла лет 30 назад бабуся, — повернувшись опять к девушке, сказала Зинка. — Не ухаживает никто. На памятнике ни имени, ни фотки. Как отойдет недалеко, так и назад вернуться не может — бродит и бродит вокруг да около. Эх, старость не в радость!
Мелодии, которые играл всю ночь старый гармонист, становились все тише и печальнее…
Вдруг из глубины деревьев, шелестящих молодыми листочками, словно те переговаривались между собой, раздалась великолепная игра на гармони. По извилистым тропинкам, тянувшимся с разных сторон, медленно тянулись вереницы людей. Слушателей становилось все больше, они рассаживались прямо на траву по парам. Вскоре послышалось и звяканье посуды, и громкий смех. Густой бархатный бас вмиг заполнил тишину, царившую вокруг. Гармонист виртуозно перебирал клавиши инструмента, достигая самых пронзительных его звучаний. Песня его была наполнена грустью, она была о любви, об ушедшей молодости. Молодая женщина, сидевшая рядом на траве и облокотившись на плечо своего спутника, украдкой смахнула слезинку, на коленях у нее лежал цветастый с бахромой платок. Молодой парень в форме полицейского слушал гармониста сосредоточенно, немного насупившись. Вдруг, откуда ни возьмись, у ноги его очутился черно-белый кот. Мурлыча он потерся о штанину полицейского, улегся и стал умываться. Парень сорвал травинку и начал с ним играть.
Через час на озаренной лунным светом полянке было уже не протолкнуться. Звенели кружки, стопки. Слышался шелест фантиков, кто-то просил поделиться хлебом, по стаканчикам разливалась вода и водка.
— Где мы, теть Зин? — спросила худенькая девчушка, скорее, даже тощая, в нежно-розовом кружевном платьице. Белокурые волосы были аккуратно перевязаны нарядной лентой. Она выглядела растерянной, словно боялась до конца опуститься на траву, чтобы не испачкать платье.
— Где-где, дома! «Где?» — захохотала сидящая рядом с ней конопатая тетка. — Ты давай, Надька, ешь, пей, завтра весь день у входа стоять. — Тетка наяривала булку, запивая ее водой прямо из пластиковой бутылки. Вытянув ноги вперед, она успевала качать головой в такт баянисту.
— О-о-о! Дежурные наши идут! — Зинка кивнула в сторону еще одной приближающейся кучке людей. Те шагали очень робко, постоянно озираясь и останавливаясь. В руках они несли какую-то снедь.
— Вон, бабуля преставилась какая-то… — она любопытно вытянула шею, рассматривая новичков. — Мужик в сером весь седой…
— А почему дежурные? — робко спросила девчушка.
— А потому что новенькие, только сегодня схоронили. Значит, сегодня они дежурят, угощают, значит.
Неожиданно рядом залаяла собачка, девушка вздрогнула. «Тише, Тяпа, тише!» — шикнула на зверушку ее хозяйка. Высокая, бледная дама, как будто не из этого времени, держала в руках рыжую собачонку, стараясь усмирить ее звонкий лай. От них страшно несло запахом гари, собачка повернулась на коленях у хозяйки, открыв свой начисто обгоревший бок. Дама все время сидела беспокойно, руки с облезшей кожей не могли крепко ухватить вертлявую любимицу.
Надежда с осторожным любопытством огляделась вокруг: молодежь затеяла какие-то веселые игры, слышался детский смех. Держась чуть поодаль, мужики в строгих костюмах уже долго о чем-то спорили. Самый говорливый и шумный показывал всем что-то, широко раскинув руки друг от друга. Мужики смеялись, недоверчиво качая головами, и было слышно: «Нуу-у, брат, ты, кажется, уже начал пули лить!» или:«Эка, Лукич, да в 54-м там и канала— то еще никакого не было! Брешешь, как собака!», «Не водился там сазан никогда!», подхватили с разных сторон: «Брешет же, брешет, старый черт!» Затем раздался оглушительный хохот, а рассказчик же продолжал жарко и с запалом в чем-то уверять остальных.
Странным было то, что каждый из присутствующих держал в руках какой-то предмет. Кто-то носил с собой видавшие виды кеды, кто-то — удочку. В руках у женщин могла быть шаль или даже рукоделие. Красивый черноволосый парень, сидевший на скамейке, сжимал пальцами неподкуренную сигарету, рядом лежал шлем мотоциклиста. Заглянув немного назад, девушка увидела, что за спиной парня на памятнике было выгравировано его фото, на котором он широко улыбался, с витиеватой подписью: «Байкеры не умирают, они превращаются в ветер»…
— Баб Нюр? — снова послышался сиплый голос конопатой. — Ты чего опять бродишь?! Вон, во-он твоя могилка! Слева от березы, сколько раз тебя учить?!
— Померла лет 30 назад бабуся, — повернувшись опять к девушке, сказала Зинка. — Не ухаживает никто. На памятнике ни имени, ни фотки. Как отойдет недалеко, так и назад вернуться не может — бродит и бродит вокруг да около. Эх, старость не в радость!
Мелодии, которые играл всю ночь старый гармонист, становились все тише и печальнее…
Страница 1 из 2
