Мама. Отец Георгий, поужинав, собирался посмотреть книги, которые друзья накануне привезли ему из столицы. Только он открыл было верхнюю, самую толстую, заманчиво пахшую свежим типографским клеем, как раздался поздний звонок на мобильный телефон.
Добавить в моё избранное
7 мин, 12 сек 148
— Да, я дома. Конечно. Приезжайте.
Уже через полчаса батюшка в облачении, с неизменным чемоданчиком на коленях, трясся по просёлочной дороге, устроившись рядом с пожилым водителем.
— Куда едем? — спросил отец Георгий.
— В Авдеевку, это недалеко.
— Знаю. Дорога туда — все кишки вытрясешь. Кто умирает? Из ваших местных?
— Нет, москвич один, дача у него здесь, в деревне. Лет шестидесяти пяти, не старый ещё. Долго болел. Лечился года четыре, наверно, не меньше.
— Верующий?
— Не знаю. Мы с ним эту тему не поднимали.
— Почему ты мне позвонил? Никольский храм к Авдеевке ближе будет.
— Сам попросил. Говорит, однажды заезжал к вам в церковь. Видать, что-то его зацепило.
— Какой он? Я имею в виду — что он за человек по натуре?
Водитель пожал плечами.
— Неразговорчивый мужик, суровый. Стакан выпьет, это ещё до болезни, в себе замкнётся, слова из него не вытащишь. А так — ничего особенного, как все.
— Ко всем священника не зовут, а к нему позвали. Значит, всё-таки не «как все».
— Не знаю. Увидишь, сам решишь.
Подъехали к дому. Просторный деревенский пятистенок, хорошо срубленный. В большой комнате на диване полулёжа, облокотившись на спинку, сидит мужчина. Ему тяжело, он болен. Улыбается измождённой улыбкой.
— Батюшка, ты уж не сердись, выдернул тебя из дому на ночь глядя. По нашей дороге трястись заставил. Прости, до завтра не подождал. Просто время для меня идёт уже на часы.
Он посмотрел в сторону окна и спросил:
— Как там на дворе? Я уже давно не выхожу на улицу.
— Холодно, — зябко поёжился батюшка. — Май, а снег словно потерялся во времени. Уже цветы распустились, а он ничего не хочет понимать.
— Боюсь, что весна вообще никогда не наступит. Апрель, май — нечего их ждать в этом году. Февраль. Всё продолжается и продолжается февраль. Какое сегодня число?
— Двенадцатое мая.
— Вот, а на моём календаре всё ещё первое февраля. Боюсь умереть, так и не дождавшись тёплых дней. Знаешь, как обидно.
— Но цветы, несмотря на холода, уже распускаются.
— Распускаются, только в холоде они не пахнут. Батюшка, я тебя вот зачем позвал. Совесть не спокойна, грызёт она меня. Может, вспомнишь, как-то был я у тебя, года два назад. Зашёл, в храме никого. Я ещё спросил, как можно попросить прощения у тех, кого уже нет здесь, на земле. Ты сказал, нужно покаяться. Два года я об этих твоих словах думаю. Что значит «покаяться»? Перед кем? Перед усопшим? Тогда твоя помощь мне не нужна. Съездил на могилку и попросил прощения. А если перед Богом, так в Него ещё поверить надо. Как без веры каяться?
Поехал на кладбище, заплакать хотел. Не получается. Я тогда уже болел и понимал, что времени у меня в обрез. Два года мечтал о том, чтобы поверить. Сейчас, мне кажется, я готов покаяться, тем более что моё время закончилось.
— Я родился в семье фронтовика. Отец, инвалид войны, умер вскоре после моего рождения. Мама растила меня одна. Единственный ребёнок. Неудивительно, что я стал сосредоточением всей её так и не реализовавшейся любви. Ей бы троих таких, как я, а то и пятерых. Ещё бы и внуков дождаться. На всех бы её хватило. А так — вся лавина чувств обрушилась на одного меня. Сыночек любую мамину заботу воспринимал как само собой разумеющееся.
Понятно, что я рос избалованным, самовлюблённым ребёнком. Окончил школу, успевал так себе. Но, вместо того чтобы отправить меня в армию, мама сделала всё, чтобы её сыночек поступил в университет. Учился плохо, без интереса. Вышибли с последнего курса — правда, с возможностью восстановиться через год. Но меня тут же заграбастали в армию.
Мама искала возможность сделать так, чтобы её сына оставили служить где-нибудь рядом с Москвой. Видимо, что-то не срослось, и меня на два года отправили охранять знаменитый ракетный полигон Капустин Яр. Вдобавок ещё и на Байконур занесло.
Потом слышал, как некоторые знакомые, вспоминая время, проведённое в армии, называют его лучшим в жизни. У меня же всё наоборот. Самое страшное время — это служба на Байконуре. Место вообще гиблое. Постоянная нехватка пресной воды и вообще любой воды. Кормили отвратительно. Но самое страшное — это палящее солнце летом и пронизывающий до костей ледяной ветер зимой. Минус двенадцать — казалось бы, не так много, но ветер внезапный и беспощадный. Я замерзал даже в тулупе. Отпусков не давали вообще. Попасть на родину всего на десять суток, не считая дороги, было для нас несбыточной мечтой. Если кому и доставались вожделенные десять суток свободы, так только взамен на личную трагедию — смерть самых близких людей.
Помню, одному парню из нашей роты пришёл подтверждённый военкоматом вызов на похороны отца. Он уехал, а я в ту же ночь заступил на пост. Хожу по периметру, думаю о товарище и понимаю: я ему завидую.
Уже через полчаса батюшка в облачении, с неизменным чемоданчиком на коленях, трясся по просёлочной дороге, устроившись рядом с пожилым водителем.
— Куда едем? — спросил отец Георгий.
— В Авдеевку, это недалеко.
— Знаю. Дорога туда — все кишки вытрясешь. Кто умирает? Из ваших местных?
— Нет, москвич один, дача у него здесь, в деревне. Лет шестидесяти пяти, не старый ещё. Долго болел. Лечился года четыре, наверно, не меньше.
— Верующий?
— Не знаю. Мы с ним эту тему не поднимали.
— Почему ты мне позвонил? Никольский храм к Авдеевке ближе будет.
— Сам попросил. Говорит, однажды заезжал к вам в церковь. Видать, что-то его зацепило.
— Какой он? Я имею в виду — что он за человек по натуре?
Водитель пожал плечами.
— Неразговорчивый мужик, суровый. Стакан выпьет, это ещё до болезни, в себе замкнётся, слова из него не вытащишь. А так — ничего особенного, как все.
— Ко всем священника не зовут, а к нему позвали. Значит, всё-таки не «как все».
— Не знаю. Увидишь, сам решишь.
Подъехали к дому. Просторный деревенский пятистенок, хорошо срубленный. В большой комнате на диване полулёжа, облокотившись на спинку, сидит мужчина. Ему тяжело, он болен. Улыбается измождённой улыбкой.
— Батюшка, ты уж не сердись, выдернул тебя из дому на ночь глядя. По нашей дороге трястись заставил. Прости, до завтра не подождал. Просто время для меня идёт уже на часы.
Он посмотрел в сторону окна и спросил:
— Как там на дворе? Я уже давно не выхожу на улицу.
— Холодно, — зябко поёжился батюшка. — Май, а снег словно потерялся во времени. Уже цветы распустились, а он ничего не хочет понимать.
— Боюсь, что весна вообще никогда не наступит. Апрель, май — нечего их ждать в этом году. Февраль. Всё продолжается и продолжается февраль. Какое сегодня число?
— Двенадцатое мая.
— Вот, а на моём календаре всё ещё первое февраля. Боюсь умереть, так и не дождавшись тёплых дней. Знаешь, как обидно.
— Но цветы, несмотря на холода, уже распускаются.
— Распускаются, только в холоде они не пахнут. Батюшка, я тебя вот зачем позвал. Совесть не спокойна, грызёт она меня. Может, вспомнишь, как-то был я у тебя, года два назад. Зашёл, в храме никого. Я ещё спросил, как можно попросить прощения у тех, кого уже нет здесь, на земле. Ты сказал, нужно покаяться. Два года я об этих твоих словах думаю. Что значит «покаяться»? Перед кем? Перед усопшим? Тогда твоя помощь мне не нужна. Съездил на могилку и попросил прощения. А если перед Богом, так в Него ещё поверить надо. Как без веры каяться?
Поехал на кладбище, заплакать хотел. Не получается. Я тогда уже болел и понимал, что времени у меня в обрез. Два года мечтал о том, чтобы поверить. Сейчас, мне кажется, я готов покаяться, тем более что моё время закончилось.
— Я родился в семье фронтовика. Отец, инвалид войны, умер вскоре после моего рождения. Мама растила меня одна. Единственный ребёнок. Неудивительно, что я стал сосредоточением всей её так и не реализовавшейся любви. Ей бы троих таких, как я, а то и пятерых. Ещё бы и внуков дождаться. На всех бы её хватило. А так — вся лавина чувств обрушилась на одного меня. Сыночек любую мамину заботу воспринимал как само собой разумеющееся.
Понятно, что я рос избалованным, самовлюблённым ребёнком. Окончил школу, успевал так себе. Но, вместо того чтобы отправить меня в армию, мама сделала всё, чтобы её сыночек поступил в университет. Учился плохо, без интереса. Вышибли с последнего курса — правда, с возможностью восстановиться через год. Но меня тут же заграбастали в армию.
Мама искала возможность сделать так, чтобы её сына оставили служить где-нибудь рядом с Москвой. Видимо, что-то не срослось, и меня на два года отправили охранять знаменитый ракетный полигон Капустин Яр. Вдобавок ещё и на Байконур занесло.
Потом слышал, как некоторые знакомые, вспоминая время, проведённое в армии, называют его лучшим в жизни. У меня же всё наоборот. Самое страшное время — это служба на Байконуре. Место вообще гиблое. Постоянная нехватка пресной воды и вообще любой воды. Кормили отвратительно. Но самое страшное — это палящее солнце летом и пронизывающий до костей ледяной ветер зимой. Минус двенадцать — казалось бы, не так много, но ветер внезапный и беспощадный. Я замерзал даже в тулупе. Отпусков не давали вообще. Попасть на родину всего на десять суток, не считая дороги, было для нас несбыточной мечтой. Если кому и доставались вожделенные десять суток свободы, так только взамен на личную трагедию — смерть самых близких людей.
Помню, одному парню из нашей роты пришёл подтверждённый военкоматом вызов на похороны отца. Он уехал, а я в ту же ночь заступил на пост. Хожу по периметру, думаю о товарище и понимаю: я ему завидую.
Страница 1 из 2
