Бабка моя, Алёна Ивановна, была высокой, всегда казалась моложе подруг и соседок. Длинная чёрная коса, традиционно уложенная на затылке, старила ненамного. Блестящие карие глаза деревенской учительницы глядели из-под очков строго, надменно.
Добавить в моё избранное
5 мин, 25 сек 182
Насколько помню, она всегда скрытничала, всегда себе на уме. Больше молчала, чем говорила, предпочитая потёртый томик Гончарова да тиканье старых часов в тишине древнего дома. Тогда, в детстве, я тосковал. Когда от скуки склеивались даже мысли, я брал огрызок карандаша и кусок старых обоев. Дремота отступала, а желтоватый лист покрывали драконы и рыцари на конях, танки, палящие по Рейхстагу, и чудовища, удивительно живые и жуткие. Теперь рисунки ворохом лежали передо мной на журнальном столике, рядом с черно-белой фотографией спавшей в могиле бабушки.
Она всегда протестовала, чтобы я приезжал на похороны, и не раз поминала об этом, грозя длинным пальцем. Телеграмму дала соседка, Настасья Васильевна, круглая седая старуха в мохнатом зелёном платке и бородавкой на носу. На кладбище она беспрестанно крестилась, неразборчиво шептала молитвы и охала, хватаясь за поясницу. Осенний дождь упорно молотил по жухлой крапиве и ржавым изгородям, словно вознамерившись, во что бы то ни стало выбить слезу по покойнице. Плакать я не мог, но тоска и ранящее чувство одиночества уже запустили щупальца в очерствевшее сердце. Жена Наталья крепко сжала мою руку, обняв сына Ваню.
Комья чёрной земли вперемешку с жёлтой глиной осыпались под моими ботинками в неуютную могилу, прямо на кроваво-красный гроб (других местное похоронное бюро не держало из принципа). Зачерпнув горсть грязи, я бросил её в глубокую яму, услышав, как загремели по деревянной крышке мелкие камни. Бабка Настасья шумно высморкалась и уже наладилась голосить, как я рассчитался с копальщиками и отдал команду зарывать.
— Да ты погоди, Сёмка, — обиженно засуетилась соседка, протягивая комок мятой бумаги, — на вот, держи. В кулаке у неё нашли, так и не разжали, пальцы ломали.
Я молча сунул его в карман джинсов, думая изучить дома, и вежливо откланялся. Мы долго шли по просёлочной дороге, размытой дождями и колёсами редких телег — бабушкин, а теперь мой дом стоял далеко на отшибе, у самого леса. Трёхгодовалый Ванька быстро устал и захныкал, пришлось посадить его на плечи. Наташа молчала, спрятав озябшие руки в раскатанные рукава и любуясь вечереющим небом. Она не любила похороны с тех пор, как проводила всю семью в мир иной, выжив одна в разбившемся автобусе.
Изба встретила нас промозглой сыростью и тьмой. Жена зажгла тусклую жёлтую лампочку, я отпустил сына на пол и затопил небольшую печь. Поужинав яичницей с чаем, мы занялись каждый своим делом: Наташа достала клубок и спицы, Ванька усердно возился с игрушечным «Камазом», а я отыскал мешок со старыми рисунками, высыпав их на стол. От увиденного кружилась голова. Я стал профессиональным художником-иллюстратором, но лучше всего удавались монстры, это признавали все. И глядя на исчёрканные карандашом обои, я понимал, что началось всё здесь.
Бабушка растила меня одна, родителей я никогда не знал. Более того, если я начинал расспрашивать о них в очередной раз, она резко обрывала меня:
— Ничего нового я тебе не скажу. Отца медведь задрал, мать умерла от воспаления лёгких. Что ещё спрашивать? Да ещё и на ночь!
И торопливо что-то шептала. Помнится, я обиженно сопел и забивался в угол со своими обрывками обоев и рисовал, мечтая, как родители заберут меня и станут сдувать пылинки. Чудовища в такие минуты получались особенно живыми и кровожадными.
Нельзя сказать, чтобы мы были привязаны друг к другу. Бабушка всегда обшивала меня и пекла вкусные пироги с клюквой. А я старался не обижать её. Но сейчас она покоится в ледяной могиле, а я так ничего и не знаю о своей семье.
ЮДушу бы продал за то, чтобы родителей увидеть!«— пробормотал я и вытянул ноги поближе к печке.»
Казалось, бабушка скорбно пождала губы на фотографии. Наташа неодобрительно покосилась на меня, но смолчала. Вдруг среди вороха бумаг мелькнула бледно-розовая школьная тетрадка, которой я не помнил. Страницы в клетку были старыми, истёртыми, и строчки, написанные аккуратным бабушкиным почерком, едва виднелись из-за выцветших чернил. Но кое-что я всё-таки смог прочесть.
«… никогда, никогда не верила… всякая чертовщина… Не ходи за Чёрную речку… Смея… страшно… Весь чёрный… Больно… и с пузом… девятый месяц… ребёнок… Семён… дьявол, дья… не отдам! мой! Заговор»….
Я отложил тетрадку, недоумённо почёсывая затылок: какой «дьявол», если она всю жизнь гордилась тем, что ярая атеистка? Сколько же я не знал о ней того, что скрывал этот ветхий дневник?
За окнами из чернильной тьмы ахнула дальняя вспышка, донёсся глухой рык грома. Я уронил карандаш на бумагу, Ванька вскрикнул, перевернув грузовик. В этот момент свет мигнул и погас. И тут же зажёгся снова.
— Гроза, — удивилась жена. — Ничего, завтра будем дома.
Я бросил взгляд на рисунки и замер: что-то изменилось. Опустившись на колени, прочёл: «НИКАКАЯ ОНА ТЕБЕ НЕ БАБУШКА, СТАРАЯ ШЛЮХА». Почерк был кривой, вдавленный в бумагу, и незнакомый.
Она всегда протестовала, чтобы я приезжал на похороны, и не раз поминала об этом, грозя длинным пальцем. Телеграмму дала соседка, Настасья Васильевна, круглая седая старуха в мохнатом зелёном платке и бородавкой на носу. На кладбище она беспрестанно крестилась, неразборчиво шептала молитвы и охала, хватаясь за поясницу. Осенний дождь упорно молотил по жухлой крапиве и ржавым изгородям, словно вознамерившись, во что бы то ни стало выбить слезу по покойнице. Плакать я не мог, но тоска и ранящее чувство одиночества уже запустили щупальца в очерствевшее сердце. Жена Наталья крепко сжала мою руку, обняв сына Ваню.
Комья чёрной земли вперемешку с жёлтой глиной осыпались под моими ботинками в неуютную могилу, прямо на кроваво-красный гроб (других местное похоронное бюро не держало из принципа). Зачерпнув горсть грязи, я бросил её в глубокую яму, услышав, как загремели по деревянной крышке мелкие камни. Бабка Настасья шумно высморкалась и уже наладилась голосить, как я рассчитался с копальщиками и отдал команду зарывать.
— Да ты погоди, Сёмка, — обиженно засуетилась соседка, протягивая комок мятой бумаги, — на вот, держи. В кулаке у неё нашли, так и не разжали, пальцы ломали.
Я молча сунул его в карман джинсов, думая изучить дома, и вежливо откланялся. Мы долго шли по просёлочной дороге, размытой дождями и колёсами редких телег — бабушкин, а теперь мой дом стоял далеко на отшибе, у самого леса. Трёхгодовалый Ванька быстро устал и захныкал, пришлось посадить его на плечи. Наташа молчала, спрятав озябшие руки в раскатанные рукава и любуясь вечереющим небом. Она не любила похороны с тех пор, как проводила всю семью в мир иной, выжив одна в разбившемся автобусе.
Изба встретила нас промозглой сыростью и тьмой. Жена зажгла тусклую жёлтую лампочку, я отпустил сына на пол и затопил небольшую печь. Поужинав яичницей с чаем, мы занялись каждый своим делом: Наташа достала клубок и спицы, Ванька усердно возился с игрушечным «Камазом», а я отыскал мешок со старыми рисунками, высыпав их на стол. От увиденного кружилась голова. Я стал профессиональным художником-иллюстратором, но лучше всего удавались монстры, это признавали все. И глядя на исчёрканные карандашом обои, я понимал, что началось всё здесь.
Бабушка растила меня одна, родителей я никогда не знал. Более того, если я начинал расспрашивать о них в очередной раз, она резко обрывала меня:
— Ничего нового я тебе не скажу. Отца медведь задрал, мать умерла от воспаления лёгких. Что ещё спрашивать? Да ещё и на ночь!
И торопливо что-то шептала. Помнится, я обиженно сопел и забивался в угол со своими обрывками обоев и рисовал, мечтая, как родители заберут меня и станут сдувать пылинки. Чудовища в такие минуты получались особенно живыми и кровожадными.
Нельзя сказать, чтобы мы были привязаны друг к другу. Бабушка всегда обшивала меня и пекла вкусные пироги с клюквой. А я старался не обижать её. Но сейчас она покоится в ледяной могиле, а я так ничего и не знаю о своей семье.
ЮДушу бы продал за то, чтобы родителей увидеть!«— пробормотал я и вытянул ноги поближе к печке.»
Казалось, бабушка скорбно пождала губы на фотографии. Наташа неодобрительно покосилась на меня, но смолчала. Вдруг среди вороха бумаг мелькнула бледно-розовая школьная тетрадка, которой я не помнил. Страницы в клетку были старыми, истёртыми, и строчки, написанные аккуратным бабушкиным почерком, едва виднелись из-за выцветших чернил. Но кое-что я всё-таки смог прочесть.
«… никогда, никогда не верила… всякая чертовщина… Не ходи за Чёрную речку… Смея… страшно… Весь чёрный… Больно… и с пузом… девятый месяц… ребёнок… Семён… дьявол, дья… не отдам! мой! Заговор»….
Я отложил тетрадку, недоумённо почёсывая затылок: какой «дьявол», если она всю жизнь гордилась тем, что ярая атеистка? Сколько же я не знал о ней того, что скрывал этот ветхий дневник?
За окнами из чернильной тьмы ахнула дальняя вспышка, донёсся глухой рык грома. Я уронил карандаш на бумагу, Ванька вскрикнул, перевернув грузовик. В этот момент свет мигнул и погас. И тут же зажёгся снова.
— Гроза, — удивилась жена. — Ничего, завтра будем дома.
Я бросил взгляд на рисунки и замер: что-то изменилось. Опустившись на колени, прочёл: «НИКАКАЯ ОНА ТЕБЕ НЕ БАБУШКА, СТАРАЯ ШЛЮХА». Почерк был кривой, вдавленный в бумагу, и незнакомый.
Страница 1 из 2
