Бабка моя, Алёна Ивановна, была высокой, всегда казалась моложе подруг и соседок. Длинная чёрная коса, традиционно уложенная на затылке, старила ненамного. Блестящие карие глаза деревенской учительницы глядели из-под очков строго, надменно.
Добавить в моё избранное
5 мин, 25 сек 183
Разряды молний зачастили как артиллерийские залпы. Гром приближался к дому, рокоча у Чёрной речки на перекатах.
— Наташа, — просипел я, утихомиривая сердцебиение, — это ты написала?
Она отложила вязание и наклонилась ко мне. Покачав головой, жена взяла на руки сына, чтобы уложить на диване. Лампочка вспыхнула и потухла, чтобы загореться через пару мгновений снова. Ванька, скуксившись, заревел.
— Зажги свечку, что ли, — попросила Наташа, расстилая одеяла.
Я распахнул дверцы кухонного шкафа, нашаривая парафиновые цилиндры и спички. Зажигая вторую свечу, я скользнул взглядом по рисункам и облизнул пересохшие губы. Прежнюю надпись перечёркивала новая: «МАТЬ СДОХЛА, ОТЕЦ ИДЁТ». На карандаш надавили так сильно, что грифель сломался. Лицо бабушки на фотографии исказилось от крика, руки указывали на бёдра.
«Задница? Штаны? Карман!».
Я торопливо вынул мятый комок и развернул. Свет ослепительно жахнул и лампочка, не выдержав, треснула. По комнате пронеслось чьё-то ледяное дыхание, погасив свечи. В темноте раздался крик ребёнка, полный страха и боли. Матерясь, я нащупал в кармане зажигалку и щёлкнул кремнем. Мелькнули стены, диван, белое лицо жены и Ванька, мой Ванька… Молния полыхнула так, что осветило каждый угол. Мальчик по-паучьи полз по притолоке, а когда я окликнул его, он свесил голову и зашипел, оскалив длинные острые зубы.
За стенами страшно громыхнуло, заглушив Наташин вопль. Она орала так, будто у неё отняли душу. Огонёк угас и я чиркнул снова, обжигая пальцы. Но вместо жены увидел лишь опущенную голову, кисти и колени, что торчали из дощатой стены, поглотившей всё остальное. На миг она подняла голову, и я отшатнулся в ужасе: по лицу бежала кровь из выдранных глазниц. Огрызок бумаги дрогнул в руке от ветра, когда входная дверь протяжно скрипнула. Я запоздало поднёс зажигалку к записке. Бабушкин почерк так и прыгал:
«Нечисть болотная, нечисть подколодная, от синего тумана, от черного дурмана, где гнилой колос, где седой волос, где красная тряпица, порченка-трясовица, не той тропой пойду, пойду в церковные ворота, зажгу свечу не венчальную, а свечу поминальную, помяну нечистую силу за упокой. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь».
Я что-то просипел, но губы не слушались. От порога влажно несло землёй и кровью. Мертвенные всполохи освещали громадную фигуру, от которой шёл пар.
«Я ЗДЕСЬ».
— Наташа, — просипел я, утихомиривая сердцебиение, — это ты написала?
Она отложила вязание и наклонилась ко мне. Покачав головой, жена взяла на руки сына, чтобы уложить на диване. Лампочка вспыхнула и потухла, чтобы загореться через пару мгновений снова. Ванька, скуксившись, заревел.
— Зажги свечку, что ли, — попросила Наташа, расстилая одеяла.
Я распахнул дверцы кухонного шкафа, нашаривая парафиновые цилиндры и спички. Зажигая вторую свечу, я скользнул взглядом по рисункам и облизнул пересохшие губы. Прежнюю надпись перечёркивала новая: «МАТЬ СДОХЛА, ОТЕЦ ИДЁТ». На карандаш надавили так сильно, что грифель сломался. Лицо бабушки на фотографии исказилось от крика, руки указывали на бёдра.
«Задница? Штаны? Карман!».
Я торопливо вынул мятый комок и развернул. Свет ослепительно жахнул и лампочка, не выдержав, треснула. По комнате пронеслось чьё-то ледяное дыхание, погасив свечи. В темноте раздался крик ребёнка, полный страха и боли. Матерясь, я нащупал в кармане зажигалку и щёлкнул кремнем. Мелькнули стены, диван, белое лицо жены и Ванька, мой Ванька… Молния полыхнула так, что осветило каждый угол. Мальчик по-паучьи полз по притолоке, а когда я окликнул его, он свесил голову и зашипел, оскалив длинные острые зубы.
За стенами страшно громыхнуло, заглушив Наташин вопль. Она орала так, будто у неё отняли душу. Огонёк угас и я чиркнул снова, обжигая пальцы. Но вместо жены увидел лишь опущенную голову, кисти и колени, что торчали из дощатой стены, поглотившей всё остальное. На миг она подняла голову, и я отшатнулся в ужасе: по лицу бежала кровь из выдранных глазниц. Огрызок бумаги дрогнул в руке от ветра, когда входная дверь протяжно скрипнула. Я запоздало поднёс зажигалку к записке. Бабушкин почерк так и прыгал:
«Нечисть болотная, нечисть подколодная, от синего тумана, от черного дурмана, где гнилой колос, где седой волос, где красная тряпица, порченка-трясовица, не той тропой пойду, пойду в церковные ворота, зажгу свечу не венчальную, а свечу поминальную, помяну нечистую силу за упокой. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь».
Я что-то просипел, но губы не слушались. От порога влажно несло землёй и кровью. Мертвенные всполохи освещали громадную фигуру, от которой шёл пар.
«Я ЗДЕСЬ».
Страница 2 из 2
