— Колокольчик, Колокольчик? — детская головка заглянула за печь. — Ау.
Добавить в моё избранное
5 мин, 51 сек 145
Но тихий шёпот хозяина дома заглушался всё более громкими пьяными воплями.
— Может, на улицу убегли? Проверить надобно, выйти, так увидят же иноземцы проклятые.
Неожиданно на улице раздался женский вскрик и сухой щелчок. Домовому показалось, что через секунду он услышал приглушённый детский вопль, прерванный вторым таким же щелчком.
— Что ж вы творите, нелюди, — Кузьма зажмурился и шагнул вперёд.
Пьяные гитлеровцы разом замолчали, увидев, как из-за печи, сощурившись, вышел маленький мужичок в лапоточках, подпоясанной простой верёвкой рубахе и накинутом на плечи тулупчике. Не обращая внимания на ошарашенные взгляды, он подошел к вытаращившемуся радисту и буркнул:
— Отворяй, погань иноземная.
Подчиняясь непонятному приказу, гитлеровец вскочил и открыл дверь.
Домовой нерешительно замер, а затем с закрытыми глазами сделал первый робкий шаг. Ему казалось, что он движется сквозь густое месиво, словно какая-то сила не пускала, напоминая о том, где его место, а, может, оберегая от того, что ждало в нескольких шагах от дома.
Решившись, он открыл глаза и замер: недалеко от порога…
— Машенька, что же ты творишь такое, а? — изо всех сил преодолевая страх и густой, как кисель воздух, Кузьма двигался вперед. — Ты пошто босая, я же говорил тебе, что беречься надобно, простудишься ведь, вон ноженьки как побелели-то. И не лежи на сырой земле, чай, сентябрь на улице, землица-то холодная. Ручки, поди, тоже стынут. — Машенька, — Домовой, наконец, дошёл и заботливо укрыл девочку тулупчиком, — ты что это молчишь, не узнаешь? Это же я, твой Колокольчик. Девочка моя, поднимайся, пойдём в дом, я тебе и ноженьки, и ручки разотру, чайку заварю малинового, ты у меня быстро согреешься. Машенька, вставай, вставай, ещё и на мокрое легла…
Кузьма осёкся, с ужасом глядя на медленно вытекающую красную лужицу.
— Машенька, — он посмотрел в широко открытые синие глазёнки, — да пошто вы не убёгли-то, я ж говорил, ай ты Господи, что наделали нелюди проклятущие. Машенька, ты хоть посмотри на меня, а за шапку не переживай, я тебе и десять таких принесу, ты только вставай, слышишь, девочка моя, вставай… Машенька-а-а-а-а!
Резкий порыв ветра зашатал дом, со скрипом рухнула печная труба, печально прозвенев, из окон повылетали стекла.
Домовой почувствовал, что ему стало тяжело дышать, а по лицу, скрываясь в густой бороде, потекли горячие струйки.
— Я всегда буду с тобой, Машенька, всегда, — с трудом прошептал он.
Гитлеровцы, что-то выкрикивая, лихорадочно повыскакивали из-за стола.
С ненавистью глядя на пьяные рожи, высунувшиеся в пустые оконные проёмы, Кузьма, подняв руки вверх, прокричал:
— Я убиваю себя!
Прогремел гром, треск ломаемого дерева заглушал крики и вопли ужаса. Яркая молния ударила в крышу. Раздуваемое порывами ветра, взметнулось огромное пламя, нестерпимый гул нарастал, и вдруг наступила тишина: на месте дома осталось только выжженное пятно, исчезло всё — и расшитая немыслимыми узорами шапка, и грязные сапоги, посмевшие её растоптать. Тихое деревенское кладбище. На крохотном могильном холмике каждую весну у изголовья вырастает один единственный цветок — ярко-синий колокольчик. Он стоит, не шевелясь, его не беспокоит ветер, ему не досаждают птицы, а с весны по осень, каждый день и ночь, по нему катятся капельки росы, похожие на маленькие слезинки.
«Я всегда буду с тобой, Машенька, всегда».
— Может, на улицу убегли? Проверить надобно, выйти, так увидят же иноземцы проклятые.
Неожиданно на улице раздался женский вскрик и сухой щелчок. Домовому показалось, что через секунду он услышал приглушённый детский вопль, прерванный вторым таким же щелчком.
— Что ж вы творите, нелюди, — Кузьма зажмурился и шагнул вперёд.
Пьяные гитлеровцы разом замолчали, увидев, как из-за печи, сощурившись, вышел маленький мужичок в лапоточках, подпоясанной простой верёвкой рубахе и накинутом на плечи тулупчике. Не обращая внимания на ошарашенные взгляды, он подошел к вытаращившемуся радисту и буркнул:
— Отворяй, погань иноземная.
Подчиняясь непонятному приказу, гитлеровец вскочил и открыл дверь.
Домовой нерешительно замер, а затем с закрытыми глазами сделал первый робкий шаг. Ему казалось, что он движется сквозь густое месиво, словно какая-то сила не пускала, напоминая о том, где его место, а, может, оберегая от того, что ждало в нескольких шагах от дома.
Решившись, он открыл глаза и замер: недалеко от порога…
— Машенька, что же ты творишь такое, а? — изо всех сил преодолевая страх и густой, как кисель воздух, Кузьма двигался вперед. — Ты пошто босая, я же говорил тебе, что беречься надобно, простудишься ведь, вон ноженьки как побелели-то. И не лежи на сырой земле, чай, сентябрь на улице, землица-то холодная. Ручки, поди, тоже стынут. — Машенька, — Домовой, наконец, дошёл и заботливо укрыл девочку тулупчиком, — ты что это молчишь, не узнаешь? Это же я, твой Колокольчик. Девочка моя, поднимайся, пойдём в дом, я тебе и ноженьки, и ручки разотру, чайку заварю малинового, ты у меня быстро согреешься. Машенька, вставай, вставай, ещё и на мокрое легла…
Кузьма осёкся, с ужасом глядя на медленно вытекающую красную лужицу.
— Машенька, — он посмотрел в широко открытые синие глазёнки, — да пошто вы не убёгли-то, я ж говорил, ай ты Господи, что наделали нелюди проклятущие. Машенька, ты хоть посмотри на меня, а за шапку не переживай, я тебе и десять таких принесу, ты только вставай, слышишь, девочка моя, вставай… Машенька-а-а-а-а!
Резкий порыв ветра зашатал дом, со скрипом рухнула печная труба, печально прозвенев, из окон повылетали стекла.
Домовой почувствовал, что ему стало тяжело дышать, а по лицу, скрываясь в густой бороде, потекли горячие струйки.
— Я всегда буду с тобой, Машенька, всегда, — с трудом прошептал он.
Гитлеровцы, что-то выкрикивая, лихорадочно повыскакивали из-за стола.
С ненавистью глядя на пьяные рожи, высунувшиеся в пустые оконные проёмы, Кузьма, подняв руки вверх, прокричал:
— Я убиваю себя!
Прогремел гром, треск ломаемого дерева заглушал крики и вопли ужаса. Яркая молния ударила в крышу. Раздуваемое порывами ветра, взметнулось огромное пламя, нестерпимый гул нарастал, и вдруг наступила тишина: на месте дома осталось только выжженное пятно, исчезло всё — и расшитая немыслимыми узорами шапка, и грязные сапоги, посмевшие её растоптать. Тихое деревенское кладбище. На крохотном могильном холмике каждую весну у изголовья вырастает один единственный цветок — ярко-синий колокольчик. Он стоит, не шевелясь, его не беспокоит ветер, ему не досаждают птицы, а с весны по осень, каждый день и ночь, по нему катятся капельки росы, похожие на маленькие слезинки.
«Я всегда буду с тобой, Машенька, всегда».
Страница 2 из 2
