Я медленно поднимаю голову и смотрю на человека, стоящего по ту сторону решётки. Он ухмыляется, скрестив массивные толстые руки на груди. На одной из них, почти на сгибе локтя, висит дубинка.
Добавить в моё избранное
7 мин, 16 сек 171
При одном взгляде на неё становится понятно — несколько ударов и ты в отрубе. Я поднимаюсь со своей продавленной кушетки. Она отдаётся мерзким скрипом развороченных пружин. С замирающим сердцем я подхожу вплотную к решётке, прижимаюсь к ней и вопрошающим взглядом смотрю на охранника. Дэвидсон, да, точно, его зовут Барни Дэвидсон… — В чём дело, Барни?
— А ты забыл? — нехорошая ухмылочка. — Эх, малыш Джорди, должен тебя обрадовать — твой срок подошёл к концу. Начальство отдало приказ…
Но я его уже не слушал. Срок подошёл к концу… Неужели… Те двадцать лет, что я просидел тут, кончились? Двадцать лет, прошедшие с того самого дня, как я…
Стоп. Я запретил себе думать об этом.
Слеза катится по моей щеке и капает на пол, в миллиметре от подошвы моего ботинка. За ней вторая, третья, и вот из моих глаз хлынул целый ручей. Руки, держащиеся за решётку, слабеют и я опускаюсь на пол.
— … и провести последню ночь в камере. Завтра ты выйдешь на свободу со всеми почестями, — Барни, насвистывая что-то под нос, неторопливо направляется за свой стол и там, развалившись, достаёт пачку кроссвордов. Я же сижу в полной абстракции ещё минут десять, затем нахожу в себе силы добраться до своей койки и плюхнуться на неё.
Так проходит час. День клонится к вечеру. Но мне не спится, хоть я и знаю, что завтра меня ждёт желанная свобода. Я достаю из-под подушки книжку — «Зелёная миля» Стивена Кинга и открываю на закладке. Сколько раз я перечитал её? Тридцать? Сорок? Но, каждый раз, как я её открываю, я вновь погружаюсь в тот суровый мир тюремного блока камеры смертников. И понимаю, что сюжет книги и моя жизнь, в частности, мой проступок, практически неотличимы. Разница в том, что я не приговорён к смертной казни. А жаль — вряд ли сейчас, выйдя на свободу, я почувствую себя тем же человеком, которым был, когда совершил («Не думай об этом, Джордан») тот грёбаный проступок. То преступление. То страшное злодеяние.
Книжка идёт хорошо, я успеваю прочитать первые семьдесят страниц, как вдруг Барни поднимается со своего места и начинает куда-то собираться.
— Куда ты, Барни? — спрашиваю.
— Ах, да, — он возвращается к моей камере. — Начальство распорядилось, чтобы эту ночь я провёл в другом блоке. Думаю, тебе придётся сегодня поспать одному. ОДНОМУ. В кромешной тьме.
В этом он прав. Ночью здесь темно, хоть глаз выколи. Да и в этом блоке я единственный заключённый. Два года назад вышел на волю последний из тех, с кем я мог общаться. Так что кроме как спать, мне нечем было заняться.
— Оставь хоть фонарик, — прошу его. Но он качает головой.
— Книжку дочитать хочешь? Можешь забрать её с собой на волю, там и дочитаешь.
Барни невозможно уговорить — я это понял за те пять лет, которые он провёл в качестве моего надсмотрщика.
Он, звякая ключами, выходит и запирает за собой дверь.
Темнота окутывает меня своими чёрными парами. Такое чувство, что даже дышать нечем. В этом блоке нет окон — и это не очень хорошо. Ибо мне становитя слегка не по себе.
Я делаю несколько отжиманий — всегда полезно оставаться в форме. Хоть мне и сорок четыре, но силы не оставили моё тело полностью. Выйдя на волю, я думаю податься на какую-нибудь фабрику или заводик и начать новую жизнь. Эта судимость («Это преступление») всегда будет висеть тяжким ярмом на моей шее, но, по крайней мере, я достаточно наказан за неё.
Я лежу на кровати, не шевелясь, пытаясь уловить хоть самое незаметное, самое ничтожное шевеление света под потолком. Нет. Ничего. Я переворачиваюсь на бок и пытаюсь заснуть, прокручивая в голове сюжет «Зелёной мили». Как бы изменилось настроение от прочитанного, если бы Джона Коффи не казнили на электрическом стуле?
В моей голове стоял образ плачущего негра-гиганта и я поначалу даже не заметил, как в камеру проник первый звук — слабое дребезжание колокольчиков. Сначала я не удивился, подумав, что уже дремлю, но, ощутив, что остаюсь в сознании, поднялся с койки и прислушался.
Да, колокольчики действительно были. Их тонкий звон приятно расслаблял слух, но одновременно и… Настораживал. Откуда здесь взяться колокольчикам, в звуконепроницаемых стенах четвёртого блока? Не иначе, как шуточки Барни. Стоит, гад, под дверью и трясёт бубенчиками.
— Барни, друг, если ты пытаешься напугать меня, тебе это не удастся, — на всякий случай кричу я. — Эй, ты тут?
Но я понимаю, что Барни здесь нет. Этот толстяк бы давно не выдержал и разразился громовым хохотом — не умеет он сдерживаться.
Звук колокольчиков пропал. Я даже свалил всё на разбушевавшееся сознание — мало ли, мне как-никак сорок четыре. Вдруг моя голова играет со мной скверные шутки?
Успокоившись, я возвращаюсь на кровать, и внезапно где-то неподалёку раздаётся явственно слышимый звонкий треск разбитого стекла. Слышно, как осколки падают на пол. Я вскрикиваю от неожиданности.
— А ты забыл? — нехорошая ухмылочка. — Эх, малыш Джорди, должен тебя обрадовать — твой срок подошёл к концу. Начальство отдало приказ…
Но я его уже не слушал. Срок подошёл к концу… Неужели… Те двадцать лет, что я просидел тут, кончились? Двадцать лет, прошедшие с того самого дня, как я…
Стоп. Я запретил себе думать об этом.
Слеза катится по моей щеке и капает на пол, в миллиметре от подошвы моего ботинка. За ней вторая, третья, и вот из моих глаз хлынул целый ручей. Руки, держащиеся за решётку, слабеют и я опускаюсь на пол.
— … и провести последню ночь в камере. Завтра ты выйдешь на свободу со всеми почестями, — Барни, насвистывая что-то под нос, неторопливо направляется за свой стол и там, развалившись, достаёт пачку кроссвордов. Я же сижу в полной абстракции ещё минут десять, затем нахожу в себе силы добраться до своей койки и плюхнуться на неё.
Так проходит час. День клонится к вечеру. Но мне не спится, хоть я и знаю, что завтра меня ждёт желанная свобода. Я достаю из-под подушки книжку — «Зелёная миля» Стивена Кинга и открываю на закладке. Сколько раз я перечитал её? Тридцать? Сорок? Но, каждый раз, как я её открываю, я вновь погружаюсь в тот суровый мир тюремного блока камеры смертников. И понимаю, что сюжет книги и моя жизнь, в частности, мой проступок, практически неотличимы. Разница в том, что я не приговорён к смертной казни. А жаль — вряд ли сейчас, выйдя на свободу, я почувствую себя тем же человеком, которым был, когда совершил («Не думай об этом, Джордан») тот грёбаный проступок. То преступление. То страшное злодеяние.
Книжка идёт хорошо, я успеваю прочитать первые семьдесят страниц, как вдруг Барни поднимается со своего места и начинает куда-то собираться.
— Куда ты, Барни? — спрашиваю.
— Ах, да, — он возвращается к моей камере. — Начальство распорядилось, чтобы эту ночь я провёл в другом блоке. Думаю, тебе придётся сегодня поспать одному. ОДНОМУ. В кромешной тьме.
В этом он прав. Ночью здесь темно, хоть глаз выколи. Да и в этом блоке я единственный заключённый. Два года назад вышел на волю последний из тех, с кем я мог общаться. Так что кроме как спать, мне нечем было заняться.
— Оставь хоть фонарик, — прошу его. Но он качает головой.
— Книжку дочитать хочешь? Можешь забрать её с собой на волю, там и дочитаешь.
Барни невозможно уговорить — я это понял за те пять лет, которые он провёл в качестве моего надсмотрщика.
Он, звякая ключами, выходит и запирает за собой дверь.
Темнота окутывает меня своими чёрными парами. Такое чувство, что даже дышать нечем. В этом блоке нет окон — и это не очень хорошо. Ибо мне становитя слегка не по себе.
Я делаю несколько отжиманий — всегда полезно оставаться в форме. Хоть мне и сорок четыре, но силы не оставили моё тело полностью. Выйдя на волю, я думаю податься на какую-нибудь фабрику или заводик и начать новую жизнь. Эта судимость («Это преступление») всегда будет висеть тяжким ярмом на моей шее, но, по крайней мере, я достаточно наказан за неё.
Я лежу на кровати, не шевелясь, пытаясь уловить хоть самое незаметное, самое ничтожное шевеление света под потолком. Нет. Ничего. Я переворачиваюсь на бок и пытаюсь заснуть, прокручивая в голове сюжет «Зелёной мили». Как бы изменилось настроение от прочитанного, если бы Джона Коффи не казнили на электрическом стуле?
В моей голове стоял образ плачущего негра-гиганта и я поначалу даже не заметил, как в камеру проник первый звук — слабое дребезжание колокольчиков. Сначала я не удивился, подумав, что уже дремлю, но, ощутив, что остаюсь в сознании, поднялся с койки и прислушался.
Да, колокольчики действительно были. Их тонкий звон приятно расслаблял слух, но одновременно и… Настораживал. Откуда здесь взяться колокольчикам, в звуконепроницаемых стенах четвёртого блока? Не иначе, как шуточки Барни. Стоит, гад, под дверью и трясёт бубенчиками.
— Барни, друг, если ты пытаешься напугать меня, тебе это не удастся, — на всякий случай кричу я. — Эй, ты тут?
Но я понимаю, что Барни здесь нет. Этот толстяк бы давно не выдержал и разразился громовым хохотом — не умеет он сдерживаться.
Звук колокольчиков пропал. Я даже свалил всё на разбушевавшееся сознание — мало ли, мне как-никак сорок четыре. Вдруг моя голова играет со мной скверные шутки?
Успокоившись, я возвращаюсь на кровать, и внезапно где-то неподалёку раздаётся явственно слышимый звонкий треск разбитого стекла. Слышно, как осколки падают на пол. Я вскрикиваю от неожиданности.
Страница 1 из 2
