Так уж получилось, что я хожу в походы. Когда-то, году в 2004, вступил в ролевое движение, и понеслась. Однажды летом, лет пять-шесть назад, мне позвонил мой старый знакомый, назовём его Валерой. Валера расспросил о моих планах, и я ответил, что их у меня попросту нет — девушка ушла к другому, мать в отпуск к морю укатила, дед проживал на даче. Я мог располагать своим временем, как заблагорассудится. Валерий после сказанного заметно оживился…
Добавить в моё избранное
11 мин, 53 сек 278
Здоровяк наказал Антону следить за Валеркой и его Женечкой, велел приготовить завтрак и сварить кофе, и буркнул в мою сторону, сунув Антону в руки своё мачете:
— Погнали, братуха, в село мотнёмся.
Отказывать товарищу было чревато. К тому же, не хотелось потом, как в плохом ужастике, топать в злосчастную деревню по одному, чтобы неведомому существу, напугавшему наших ребят, было легче питаться.
Деревня ничуть не изменилась. Мы шли по видимому следу ребят — поломанные ветки и смятая трава говорили сами за себя. След вёл к тому самому домику с уцелевшими оконными стеклами. Виталька предложил обойти домик по периметру, широким кругом. Мы пошли. Надо сказать, что домик этот был на видимой окраине села — за ним виднелось какое-то более-менее свободное от деревьев пространство…
И тут Виталька заметил то, что до сих пор мне иногда чудится во сне. Когда-то это была небольшая кирпичная постройка. Может, сарай, может, домик. Он стоял на границе леса и того самого свободного пространства. Мы, не сговариваясь, стали подходить ближе, забыв о домике, к которому вели следы наших друзей.
Это кирпичное строеньице стояло под небольшим углом, и половина его уходила под землю. Над этой превратившейся в груду красной кирпичной крошки частью была часть земли, удерживаемая корнями дерева. Корни эти были отчётливо видны, и походили на огромные кривые зубы. Это было похоже на то, как если бы у леса была пасть, и он пожирал этот домик, будто вафлю. Нам, двум двадцатилетним лбам, стало не по себе, аж до рвоты. Мы развернулись и быстрым шагом направились к домику.
Виталька выматерился — он обо что-то споткнулся. Я раздвинул траву, и волосы на моём затылке зашевелились. Это было литое чугунное надгробие. Такие ставили в 30-е годы. К нему была привинчена табличка с рельефными буквами и звёздочками по бокам: «Томский Николай Игнатьевич. 1876 — 1933». Мы огляделись. То тут, то там из земли торчали небольшие деревянные столбики. Мы стояли посреди кладбища. Было уже не страшно, скорее, преобладало ощущение, что мы поступаем неправильно, находясь здесь. Мы переглянулись и отправились поскорее изучить домик с окнами и, наконец, покинуть эту проклятущую деревню. Я даже буркнул что-то вроде «Извините!», и мне чуток полегчало.
Я запомню этот домик надолго. Домик был поделен на три комнаты — две маленькие, и одну большую. В углу большой комнаты была прибита полочка, на которой стояла покореженная и усохшая деревянная рамка. Либо портрет Вождя, либо икона — других вариантов быть не могло. Была тут и мебель. Всё было ветхое, покрытое толстым слоем пыли, но узнавалось: чугунная кровать с остатками гнилых железных пружин, трухлявый сервант с пожелтевшей посудой, тумбочка с деревянной ручкой на резной дверце, стол… на столе, в пыли, я увидел чёткий отпечаток задницы. На полу к столу вели две цепочки следов — вьетнамки и сандалики. Вокруг стола, особенно возле отпечатка задницы, было сильно натоптано вьетнамками. Валера-Валера! Острых ощущений захотелось. Я улыбнулся сам себе и обернулся к Витале, чтобы едко пошутить по этому поводу. Виталька был серьёзен и бледен. Он кивнул куда-то в угол комнаты, и я посмотрел туда. Лучше б не смотрел! В уголке, аккуратно сложенные, лежали вещи Валерки — вьетнамки, майка-сеточка, а сверху, словно дохлый скворец — перчатка без пальцев. В пыли вокруг не было следов. Ни Валеркиных, ни Женькиных — вообще никаких! Виталька как-то машинально схватил Валерины вещи, толкнул меня локтем под бок и буркнул: «Закрой коробочку и пошли. Зае**ли, полтергейсты х**вы!».
Мы уже вышли из большой комнаты и собирались выходить из дома, как чёрт меня дернул заглянуть в одну из маленьких комнатушек, ту, что ближе к выходу. На полу посреди комнаты стоял бидончик желтовато-белого цвета. Через минуту я был уже в лагере. Антон вел машину не так уверенно, как Валерка. Начал накрапывать дождь, в машине пахло перегаром, валидолом и немного мочой. Валера и Женя неспокойно спали на заднем сидении, между ними угрюмой громадой восседал Виталик, потягивавший водку из бутылки, купленной в первом придорожном ларьке. Большую часть дороги мы молчали. Первым заговорил Тоха:
— Вы, ребят, извините, что так вышло. Мне Валерка как-то по пьяному делу обещал ко дню рождения ту самую деревню найти. Вот и нашел. Не отказывать же ему, он же старался, искал. Ну правда, а, ребят? Извините.
— Да иди ты! — процедил сквозь зубы Виталька. Он смотрел куда-то в одну точку за окном.
— Слушай, Антоха, — сказал я. — А чего деревню-то выселили, дед не говорил? Ну скажи, уже как бы все равно туда вряд ли вернемся.
Антон помолчал минуту, затем вздохнул и впервые за наше путешествие достал сигарету и закурил. Его голос казался каким-то уж совсем далеким и лишенным окраски:
— Да не знаю я. Дед говорил только, что когда солдаты людей в машины грузили, одна бабулька-старожилка всё отказывалась ехать. Упиралась, руки заламывала, на колени падала.
— Погнали, братуха, в село мотнёмся.
Отказывать товарищу было чревато. К тому же, не хотелось потом, как в плохом ужастике, топать в злосчастную деревню по одному, чтобы неведомому существу, напугавшему наших ребят, было легче питаться.
Деревня ничуть не изменилась. Мы шли по видимому следу ребят — поломанные ветки и смятая трава говорили сами за себя. След вёл к тому самому домику с уцелевшими оконными стеклами. Виталька предложил обойти домик по периметру, широким кругом. Мы пошли. Надо сказать, что домик этот был на видимой окраине села — за ним виднелось какое-то более-менее свободное от деревьев пространство…
И тут Виталька заметил то, что до сих пор мне иногда чудится во сне. Когда-то это была небольшая кирпичная постройка. Может, сарай, может, домик. Он стоял на границе леса и того самого свободного пространства. Мы, не сговариваясь, стали подходить ближе, забыв о домике, к которому вели следы наших друзей.
Это кирпичное строеньице стояло под небольшим углом, и половина его уходила под землю. Над этой превратившейся в груду красной кирпичной крошки частью была часть земли, удерживаемая корнями дерева. Корни эти были отчётливо видны, и походили на огромные кривые зубы. Это было похоже на то, как если бы у леса была пасть, и он пожирал этот домик, будто вафлю. Нам, двум двадцатилетним лбам, стало не по себе, аж до рвоты. Мы развернулись и быстрым шагом направились к домику.
Виталька выматерился — он обо что-то споткнулся. Я раздвинул траву, и волосы на моём затылке зашевелились. Это было литое чугунное надгробие. Такие ставили в 30-е годы. К нему была привинчена табличка с рельефными буквами и звёздочками по бокам: «Томский Николай Игнатьевич. 1876 — 1933». Мы огляделись. То тут, то там из земли торчали небольшие деревянные столбики. Мы стояли посреди кладбища. Было уже не страшно, скорее, преобладало ощущение, что мы поступаем неправильно, находясь здесь. Мы переглянулись и отправились поскорее изучить домик с окнами и, наконец, покинуть эту проклятущую деревню. Я даже буркнул что-то вроде «Извините!», и мне чуток полегчало.
Я запомню этот домик надолго. Домик был поделен на три комнаты — две маленькие, и одну большую. В углу большой комнаты была прибита полочка, на которой стояла покореженная и усохшая деревянная рамка. Либо портрет Вождя, либо икона — других вариантов быть не могло. Была тут и мебель. Всё было ветхое, покрытое толстым слоем пыли, но узнавалось: чугунная кровать с остатками гнилых железных пружин, трухлявый сервант с пожелтевшей посудой, тумбочка с деревянной ручкой на резной дверце, стол… на столе, в пыли, я увидел чёткий отпечаток задницы. На полу к столу вели две цепочки следов — вьетнамки и сандалики. Вокруг стола, особенно возле отпечатка задницы, было сильно натоптано вьетнамками. Валера-Валера! Острых ощущений захотелось. Я улыбнулся сам себе и обернулся к Витале, чтобы едко пошутить по этому поводу. Виталька был серьёзен и бледен. Он кивнул куда-то в угол комнаты, и я посмотрел туда. Лучше б не смотрел! В уголке, аккуратно сложенные, лежали вещи Валерки — вьетнамки, майка-сеточка, а сверху, словно дохлый скворец — перчатка без пальцев. В пыли вокруг не было следов. Ни Валеркиных, ни Женькиных — вообще никаких! Виталька как-то машинально схватил Валерины вещи, толкнул меня локтем под бок и буркнул: «Закрой коробочку и пошли. Зае**ли, полтергейсты х**вы!».
Мы уже вышли из большой комнаты и собирались выходить из дома, как чёрт меня дернул заглянуть в одну из маленьких комнатушек, ту, что ближе к выходу. На полу посреди комнаты стоял бидончик желтовато-белого цвета. Через минуту я был уже в лагере. Антон вел машину не так уверенно, как Валерка. Начал накрапывать дождь, в машине пахло перегаром, валидолом и немного мочой. Валера и Женя неспокойно спали на заднем сидении, между ними угрюмой громадой восседал Виталик, потягивавший водку из бутылки, купленной в первом придорожном ларьке. Большую часть дороги мы молчали. Первым заговорил Тоха:
— Вы, ребят, извините, что так вышло. Мне Валерка как-то по пьяному делу обещал ко дню рождения ту самую деревню найти. Вот и нашел. Не отказывать же ему, он же старался, искал. Ну правда, а, ребят? Извините.
— Да иди ты! — процедил сквозь зубы Виталька. Он смотрел куда-то в одну точку за окном.
— Слушай, Антоха, — сказал я. — А чего деревню-то выселили, дед не говорил? Ну скажи, уже как бы все равно туда вряд ли вернемся.
Антон помолчал минуту, затем вздохнул и впервые за наше путешествие достал сигарету и закурил. Его голос казался каким-то уж совсем далеким и лишенным окраски:
— Да не знаю я. Дед говорил только, что когда солдаты людей в машины грузили, одна бабулька-старожилка всё отказывалась ехать. Упиралась, руки заламывала, на колени падала.
Страница 3 из 4
