Гуча родился на базарной площади под деревянным прилавком, куда скидывают остатки гнилых овощей, ошмётки лежалой рыбы и прочий мусор. Вчерашняя газета, в которую до этого была завёрнута копчёная скумбрия, шелестела портретами партийных руководителей, сводками местных новостей, последними достижениями народного хозяйства и кубиками наполовину разгаданного кроссворда. «Краткое устное замечание — семь букв, последняя — а». Гуча перебрал в уме всевозможные варианты, но не нашёл подходящего. Ладно, чёрт с ним, с кроссвордом.
Добавить в моё избранное
9 мин, 48 сек 216
Выбравшись из-под груды старых газет, Гуча стал наблюдать, как папаша Цукерман отшивает конкурентов.
— Вы только взгляните на эти часы, молодой человек, — охмурял покупателя барахольщик и аферист Фима, — это вам таки «Лонжинс», а не хрен собачий.
— Лучше бы это был хрен собачий, — бубнил под нос Цукерман.
— А они идут? — интересовался покупатель.
— Ещё как идут, — уверял Фима.
— Чтоб у тебя ноги так шли, — цедил сквозь зубы папаша и сплёвывал на пол.
Гуча очень гордился родителем и тоже сплёвывал на пол.
Торговля у конкурентов шла неважно. Из рук вон плохо шла у них торговля. Никто не мог сравниться с папашей Цукерманом в искусстве проникновенного проклятия, шилта. Разве что Маняша-белошвейка.
Маняша, накинув на плечи кружевную шаль и повязав голову расшитым платком, прохаживалась по рядам, высматривая себе новую жертву.
— Что, детка, нравятся кружева?
Детка — серая мышь в драповом пальто — робко подымала глаза на Маняшу. Происходил захват позиций, и удав плотно обхватывал добычу в кольцо, не оставляя ей ни малейшего шанса.
— Да это разве кружева? — усмехалась Маняша, показывая ровные белые зубы. — Это прощальный привет старой девы. Вот, смотри.
Маняша распахивала шубейку, и серая мышь смущённо охала, взирая на шёлковые лифчики и капроновые чулки, развешанные на Маняшиных плечах. Невысокого росту, но, как говорится, поперёк себя шире, Маняша легко размещала на себе отрезы самостроченного неглиже.
— Бери, бери, не прогадаешь. Тебе, я вижу, шибко надо.
Маняша называла цену, и серая мышь охала во второй раз.
— Да не жмоться ты. Чем мужика собралась брать? Панталонами с начёсом из универмага? Или, может, хлопчатобумажными респираторами? А у меня продукт фирменный, французский. Между прочим, наше правительство тоже одобряет, сама слышала: «Каждая советская женщина имеет право на качественный бюстгальтер». Ты же у нас советская женщина?
Серая мышь робко кивала, протягивала Маняше мятую купюру, получала бумажный свёрток и, окрылённая, счастливая и уже не такая серая, спешила прочь с рынка.
С Цукерманом Маняша вела войну. Нечестную войну, бабскую. Где, кто, кому и когда перебежал дорогу, история умалчивает. Маняша отравляла Цукерману воздух и пила его кровушку такими вёдрами, что им впору было называться кровными родичами. А Цукерман плевать хотел на Маняшу и её куцые попытки вредительства. Вот только однажды явилась к Цукерману судьба в образе сотрудника ОБХСС и конфисковала и приёмники, и примусы, и даже ни в чём не повинный «Зингер», который Цукерман взялся починить. Чудом отвертелся. А то, что это Маняшиных рук дело, так про то люди добрые прознали. Вот тогда и приложил Цукерман Маняшу словом. Да только Маняша, колоритная русская баба, на маме лошен не хуже какой-нибудь Голды или Дворы размовляла. В общем, в ответ крыла с таким чувством, что весь рынок, да что там рынок — вся Шпола тряслась в припадке. А Шпола — это всё-таки не Одесса, где залихватским шилтом разве что приезжего удивишь.
Маняша не удержалась, прошла мимо мастерской Цукермана полюбоваться на разгром вражеского логова.
— Убью, — твёрдо сказал Цукерман.
— Ты на кого батон крошишь? — Маняша вины не признала и, сложив белые руки на необъятной груди, смачно плюнула Цукерману под ноги.
— Да чтоб тебя уже крошило, — сдвинул густые брови Цукерман.
— Да чтоб ты срать ходил или трижды в час, или трижды в месяц, — отозвалась Маняша.
— Да запросто, лишь бы на твоей могиле.
У Маняши заходил подбородок и покраснели щёки:
— Вот откинется мой Шурка — посмотрим, кто там на чьей могиле.
— Ха. Ни осталось от твоего Шурки ни хера, ни шкурки.
— Зато от Фиры твоей одно воспоминание осталось. Сам небось на тот свет её и отправил. Задавил баркутством своим и шмоковатостью. Копейки для неё жалел, поц. Была у тебя кобылка хромая, да и та скопытилась. И ни сына тебе, ни дочки.
— Зато у тебя, поди, сокровище…
— А ты на моё сокровище, на мою Натулечку хавальник свой поганый не разевай.
— Сокровище, говоришь? Да чтоб мне с места не сойти, твой Шурка это сокровище в карты проиграет.
— Ты что мелешь, поганец?
— Да то. Тебя ж в своё время проиграл.
Маняша затряслась всем своим пышным телом, зло зыркнула на Цукермана и двинулась прочь.
— Что, крыть нечем? То-то же, — бросил вдогонку Цукерман.
В этот миг под деревянным прилавком, что напротив мастерской, на тусклый божий свет народился Гуча. Выбравшись из-под груды старой макулатуры, он огляделся по сторонам. В углу что-то копошилось. Что-то мутное, бесформенное, жалкое.
Зулька. Убогое создание, вызванное некрытым шилтом. Гуча мог задавить её ещё до того, как она выберется из вороха грязного тряпья. Но не стал. Сама сдохнет.
— Вы только взгляните на эти часы, молодой человек, — охмурял покупателя барахольщик и аферист Фима, — это вам таки «Лонжинс», а не хрен собачий.
— Лучше бы это был хрен собачий, — бубнил под нос Цукерман.
— А они идут? — интересовался покупатель.
— Ещё как идут, — уверял Фима.
— Чтоб у тебя ноги так шли, — цедил сквозь зубы папаша и сплёвывал на пол.
Гуча очень гордился родителем и тоже сплёвывал на пол.
Торговля у конкурентов шла неважно. Из рук вон плохо шла у них торговля. Никто не мог сравниться с папашей Цукерманом в искусстве проникновенного проклятия, шилта. Разве что Маняша-белошвейка.
Маняша, накинув на плечи кружевную шаль и повязав голову расшитым платком, прохаживалась по рядам, высматривая себе новую жертву.
— Что, детка, нравятся кружева?
Детка — серая мышь в драповом пальто — робко подымала глаза на Маняшу. Происходил захват позиций, и удав плотно обхватывал добычу в кольцо, не оставляя ей ни малейшего шанса.
— Да это разве кружева? — усмехалась Маняша, показывая ровные белые зубы. — Это прощальный привет старой девы. Вот, смотри.
Маняша распахивала шубейку, и серая мышь смущённо охала, взирая на шёлковые лифчики и капроновые чулки, развешанные на Маняшиных плечах. Невысокого росту, но, как говорится, поперёк себя шире, Маняша легко размещала на себе отрезы самостроченного неглиже.
— Бери, бери, не прогадаешь. Тебе, я вижу, шибко надо.
Маняша называла цену, и серая мышь охала во второй раз.
— Да не жмоться ты. Чем мужика собралась брать? Панталонами с начёсом из универмага? Или, может, хлопчатобумажными респираторами? А у меня продукт фирменный, французский. Между прочим, наше правительство тоже одобряет, сама слышала: «Каждая советская женщина имеет право на качественный бюстгальтер». Ты же у нас советская женщина?
Серая мышь робко кивала, протягивала Маняше мятую купюру, получала бумажный свёрток и, окрылённая, счастливая и уже не такая серая, спешила прочь с рынка.
С Цукерманом Маняша вела войну. Нечестную войну, бабскую. Где, кто, кому и когда перебежал дорогу, история умалчивает. Маняша отравляла Цукерману воздух и пила его кровушку такими вёдрами, что им впору было называться кровными родичами. А Цукерман плевать хотел на Маняшу и её куцые попытки вредительства. Вот только однажды явилась к Цукерману судьба в образе сотрудника ОБХСС и конфисковала и приёмники, и примусы, и даже ни в чём не повинный «Зингер», который Цукерман взялся починить. Чудом отвертелся. А то, что это Маняшиных рук дело, так про то люди добрые прознали. Вот тогда и приложил Цукерман Маняшу словом. Да только Маняша, колоритная русская баба, на маме лошен не хуже какой-нибудь Голды или Дворы размовляла. В общем, в ответ крыла с таким чувством, что весь рынок, да что там рынок — вся Шпола тряслась в припадке. А Шпола — это всё-таки не Одесса, где залихватским шилтом разве что приезжего удивишь.
Маняша не удержалась, прошла мимо мастерской Цукермана полюбоваться на разгром вражеского логова.
— Убью, — твёрдо сказал Цукерман.
— Ты на кого батон крошишь? — Маняша вины не признала и, сложив белые руки на необъятной груди, смачно плюнула Цукерману под ноги.
— Да чтоб тебя уже крошило, — сдвинул густые брови Цукерман.
— Да чтоб ты срать ходил или трижды в час, или трижды в месяц, — отозвалась Маняша.
— Да запросто, лишь бы на твоей могиле.
У Маняши заходил подбородок и покраснели щёки:
— Вот откинется мой Шурка — посмотрим, кто там на чьей могиле.
— Ха. Ни осталось от твоего Шурки ни хера, ни шкурки.
— Зато от Фиры твоей одно воспоминание осталось. Сам небось на тот свет её и отправил. Задавил баркутством своим и шмоковатостью. Копейки для неё жалел, поц. Была у тебя кобылка хромая, да и та скопытилась. И ни сына тебе, ни дочки.
— Зато у тебя, поди, сокровище…
— А ты на моё сокровище, на мою Натулечку хавальник свой поганый не разевай.
— Сокровище, говоришь? Да чтоб мне с места не сойти, твой Шурка это сокровище в карты проиграет.
— Ты что мелешь, поганец?
— Да то. Тебя ж в своё время проиграл.
Маняша затряслась всем своим пышным телом, зло зыркнула на Цукермана и двинулась прочь.
— Что, крыть нечем? То-то же, — бросил вдогонку Цукерман.
В этот миг под деревянным прилавком, что напротив мастерской, на тусклый божий свет народился Гуча. Выбравшись из-под груды старой макулатуры, он огляделся по сторонам. В углу что-то копошилось. Что-то мутное, бесформенное, жалкое.
Зулька. Убогое создание, вызванное некрытым шилтом. Гуча мог задавить её ещё до того, как она выберется из вороха грязного тряпья. Но не стал. Сама сдохнет.
Страница 1 из 3
