Гуча родился на базарной площади под деревянным прилавком, куда скидывают остатки гнилых овощей, ошмётки лежалой рыбы и прочий мусор. Вчерашняя газета, в которую до этого была завёрнута копчёная скумбрия, шелестела портретами партийных руководителей, сводками местных новостей, последними достижениями народного хозяйства и кубиками наполовину разгаданного кроссворда. «Краткое устное замечание — семь букв, последняя — а». Гуча перебрал в уме всевозможные варианты, но не нашёл подходящего. Ладно, чёрт с ним, с кроссвордом.
Добавить в моё избранное
9 мин, 48 сек 217
Папашу Цукермана Гуча ощутил сразу, потому как связан был с ним на самом корню теми узами, что гораздо сильнее родственных. Он с удовольствием наблюдал, как идёт торговля на рынке. Как барыги, менялы и фраера кроют друг друг почём свет в глаза и за — и как каждый шилт порождает новую сущность. Многие бесы, правда, были неживучие. Они двигались неохотно, словно сонные мухи без крыльев, редко добираясь до своей цели. В лучшем случае вызывали у человека зуд под лопаткой или икоту. Исчезали практически бесследно. Это когда шилт был несерьёзный, типа беззлобного «Борька, жри кашу! Ты должен поправляться, чтоб ты сдох!». Ну, икнёт Борька пару раз, ну и что с того?
Даже банальное «чтоб у тебя руки не болели» для максимального эффекта нужно произносить с чувством, желательно мысленно при этом представляя, как и где именно руки должны не болеть. И тогда бес получится полноценным. Вызовет боль в суставах, разбередит недолеченный артрит и аукнется горьким воспоминанием в отмороженных когда-то пальцах.
Бес, рождённый от некрытого шилта, — позор всему бесовскому роду. Это значит, у человека не нашлось слов, нечем было крыть, проглотил обиду. Вот теперь и привязан бес к этой обиде всю свою жизнь, питается ею, а мыслей своих вроде как и не имеет. Жалкое зрелище, в общем. Другое дело — Гуча. Такой бес — всем бесам пример для подражания.
Только недолго гордился Гуча своим папашей. На третий день Цукерман слёг. Придавило его грудной клеткой к топчану, совсем плохо стало. А ночью во сне привиделась ему фейгеле, Фирочка его покойная. У Фирочки были тугие чёрные косы и грустное доброе лицо.
— Сходи к святому дедушке, Яша. Передай ему от меня поклон.
Фира имела слабость ко всяким чудотворцам и праведникам. Святой дедушка из Шполы, Шполер Зейде, был известный раввин, живший лет двести назад. Был он защитником сирых да несчастных, а особенно тех, кто попал в долговую яму. Водил дружбу даже с ворами, наставляя их на путь истинный. На его могиле люди просили и плакали, надеясь, что дух чудотворца замолвит за них словечко перед великим престолом. Говорят, помогало. Да вот только Фире не помогло.
Цукерман, хоть и не числился коммунистом, ко всякой мистике относился скептически и считал мракобесие пережитком дореволюционного прошлого.
Но сон не лез из головы. Наутро Цукерману стало чуть легче. Добрался он до старого еврейского кладбища. Отыскать могилу не составило труда — толпились возле неё недалёкие, те, что господа бога боятся пуще советской власти, пережитки, в общем. В основном приезжие, но и своих, местных несколько. Ну и Цукерман к ним пристроился. Узнали Цукермана:
— Вус эрцах, Яков, какими судьбами?
Цукерман промычал что-то в ответ. Не успел опомниться, как всунули ему в руки молитвенник да втянули в антисоветский акт под названием «послеполуденная молитва минха».
Вернулся Цукерман домой, упал на кровать и забылся сном. Проснулся, когда сумерки сгустились, стали плотными и растеклись по Шполе вязким киселём. На груди у Цукермана сидела бесплотная убогая тварь Зулька и давила на горло. Цукерман судорожно глотнул воздуха и окончательно проснулся. Опершись на дверной косяк, на котором у порядочного еврея должна висеть мезуза, Гуча наблюдал за Цукерманом. По невнятному бормотанию и тому, как Цукерман крутит головой и трёт глаза, Гуча понял, что его видят.
— Белая горячка, — прошептал Цукерман. — Хотя нет, когда трезвый, это называется мешигасен. Моя бедная мама имела восемь детей, и один из них таки сошёл с ума.
Гуча двинулся вперёд, едва касаясь пола. Похож он был на некрупную облезлую собаку на задних лапах, отчего-то напоминающих куриные. Тощий хвост его болтался, как бельевая верёвка с кисточкой на конце.
— Будем знакомы, папаша.
— Это кто папаша? — прокашлялся Цукерман, ещё не веря, что он разговаривает с собственной галлюцинацией.
— Вы и есть мой папаша. Точнее, слова ваши. Ох, хороший был шилт, козырный. Крыть его было нечем. Вот оттого я и живучий такой. На зависть всем чертям и бесам.
— Сгинь, зараза. В Советском Союзе нет бесов, — сказал Цукерман и повернулся на другой бок.
Гуча плавно взмыл в воздух, подлетел к кровати, схватил за шкирку Зульку и скинул её на пол.
— Ну что, папаша, легче дышать стало?
Этого Цукерман не мог отрицать. С груди как будто сняли тяжёлый пресс.
— Что это было?
— Зулька. Дефективное порождение бабьего проклятья. Дефективное, потому как недоделанное. Но цепкое, надо сказать. Питается, видно, Маняшиной злобой. Да я с ней сам разберусь, вот только сил накоплю с вашей помощью.
— Это как?
— Да мы с вами, папаша, сейчас таких гешефтов замутим. Вы ж одним словом мне целую армию прихлебал нарисуете.
— Да ну? — удивился Цукерман.
— Вот вспомните, к примеру, тех обэхээсников, которые у вас товар выносили.
Даже банальное «чтоб у тебя руки не болели» для максимального эффекта нужно произносить с чувством, желательно мысленно при этом представляя, как и где именно руки должны не болеть. И тогда бес получится полноценным. Вызовет боль в суставах, разбередит недолеченный артрит и аукнется горьким воспоминанием в отмороженных когда-то пальцах.
Бес, рождённый от некрытого шилта, — позор всему бесовскому роду. Это значит, у человека не нашлось слов, нечем было крыть, проглотил обиду. Вот теперь и привязан бес к этой обиде всю свою жизнь, питается ею, а мыслей своих вроде как и не имеет. Жалкое зрелище, в общем. Другое дело — Гуча. Такой бес — всем бесам пример для подражания.
Только недолго гордился Гуча своим папашей. На третий день Цукерман слёг. Придавило его грудной клеткой к топчану, совсем плохо стало. А ночью во сне привиделась ему фейгеле, Фирочка его покойная. У Фирочки были тугие чёрные косы и грустное доброе лицо.
— Сходи к святому дедушке, Яша. Передай ему от меня поклон.
Фира имела слабость ко всяким чудотворцам и праведникам. Святой дедушка из Шполы, Шполер Зейде, был известный раввин, живший лет двести назад. Был он защитником сирых да несчастных, а особенно тех, кто попал в долговую яму. Водил дружбу даже с ворами, наставляя их на путь истинный. На его могиле люди просили и плакали, надеясь, что дух чудотворца замолвит за них словечко перед великим престолом. Говорят, помогало. Да вот только Фире не помогло.
Цукерман, хоть и не числился коммунистом, ко всякой мистике относился скептически и считал мракобесие пережитком дореволюционного прошлого.
Но сон не лез из головы. Наутро Цукерману стало чуть легче. Добрался он до старого еврейского кладбища. Отыскать могилу не составило труда — толпились возле неё недалёкие, те, что господа бога боятся пуще советской власти, пережитки, в общем. В основном приезжие, но и своих, местных несколько. Ну и Цукерман к ним пристроился. Узнали Цукермана:
— Вус эрцах, Яков, какими судьбами?
Цукерман промычал что-то в ответ. Не успел опомниться, как всунули ему в руки молитвенник да втянули в антисоветский акт под названием «послеполуденная молитва минха».
Вернулся Цукерман домой, упал на кровать и забылся сном. Проснулся, когда сумерки сгустились, стали плотными и растеклись по Шполе вязким киселём. На груди у Цукермана сидела бесплотная убогая тварь Зулька и давила на горло. Цукерман судорожно глотнул воздуха и окончательно проснулся. Опершись на дверной косяк, на котором у порядочного еврея должна висеть мезуза, Гуча наблюдал за Цукерманом. По невнятному бормотанию и тому, как Цукерман крутит головой и трёт глаза, Гуча понял, что его видят.
— Белая горячка, — прошептал Цукерман. — Хотя нет, когда трезвый, это называется мешигасен. Моя бедная мама имела восемь детей, и один из них таки сошёл с ума.
Гуча двинулся вперёд, едва касаясь пола. Похож он был на некрупную облезлую собаку на задних лапах, отчего-то напоминающих куриные. Тощий хвост его болтался, как бельевая верёвка с кисточкой на конце.
— Будем знакомы, папаша.
— Это кто папаша? — прокашлялся Цукерман, ещё не веря, что он разговаривает с собственной галлюцинацией.
— Вы и есть мой папаша. Точнее, слова ваши. Ох, хороший был шилт, козырный. Крыть его было нечем. Вот оттого я и живучий такой. На зависть всем чертям и бесам.
— Сгинь, зараза. В Советском Союзе нет бесов, — сказал Цукерман и повернулся на другой бок.
Гуча плавно взмыл в воздух, подлетел к кровати, схватил за шкирку Зульку и скинул её на пол.
— Ну что, папаша, легче дышать стало?
Этого Цукерман не мог отрицать. С груди как будто сняли тяжёлый пресс.
— Что это было?
— Зулька. Дефективное порождение бабьего проклятья. Дефективное, потому как недоделанное. Но цепкое, надо сказать. Питается, видно, Маняшиной злобой. Да я с ней сам разберусь, вот только сил накоплю с вашей помощью.
— Это как?
— Да мы с вами, папаша, сейчас таких гешефтов замутим. Вы ж одним словом мне целую армию прихлебал нарисуете.
— Да ну? — удивился Цукерман.
— Вот вспомните, к примеру, тех обэхээсников, которые у вас товар выносили.
Страница 2 из 3
