Белеющий

Мне всегда было интересно, как они оказались на улице. Помню преподавателя, которого жена выгнала из дома за измену, а любовница принять отказалась — знал пять языков, не считая русского. Помню дедушку, которого внуки обманом выселили из квартиры. Помню мужчину, который за двадцать лет до встречи со мной сбежал из детдома, да так и скитался по стране. Я всех помню. Разными путями они пришли к бродяжнической жизни и по-разному пытались выживать, но одно их объединяло — алкоголь. В их случае не способ развлечения, но необходимое лекарство. Не вспоминать, забыться, не сойти с ума.

Вот и Сергеев пьёт. Видно, что не хочет, а заливает в себя пойло. Морщится, отхаркивается, перебивает вкус водки сигаретным дымом и ждёт, когда я снова наполню пластиковый стаканчик. В перерывах рассказывает мне свою историю. Ему надо выговориться. А мне нужна его судьба. Которая мне уже известна, впрочем.

Пожалуй, я увлёкся в своих наблюдениях за бомжами. В какой-то момент я намеренно искал повод для беседы с ними. За некоторыми я даже следил, прежде чем встретиться с ними лицом к лицу. Не знаю, в какой момент я переступил эту грань, где мои интересы начали казаться ненормальными. Но знаю из-за чего. Из-за кого.

За одним я следовал почти через весь город. Он просто шёл по улице, прикладываясь к бутылке и отпугивая редких прохожих своим видом. Зимней ночью я совсем не боялся быть замеченным — капюшон на голове позволял сохранять инкогнито. В конце своего пути он — как же его звали? нет, не вспомню — сел на скамейке и через некоторое время завалился на бок, уснул. Я подошёл ближе, сначала собираясь его разбудить. Передумал. Пожалуй, так для него даже лучше. Возможно, именно эту цель он и преследовал — налакаться спиртного и забыться безмятежным сном. Навсегда.

Возможно, и Сергеев думает о том же. Скорее всего, иначе он не принял бы моё угощение. Только вчера я видел, как два усталых санитара откачивали его — молодые парни, видать, ещё не успели обзавестись «бронёй». Матерились, кричали, но делали своё дело, и чудо! — Сергеев открыл глаза. Первое, что он сказал, придя в себя, наверное, поколебало веру молодых людей в полезность своей работы. Хриплым, усталым голосом Сергеев произнёс:

— Ну и нахера вы это сделали?

В его блеклых глазах я видел жажду смерти. Тогда я и понял, что должен узнать, что привело Сергеева в такое отчаянное положение.

Сегодня вечером я купил бутылку «Финляндии» и уселся на аллее рядом с кладбищем, где обитал Сергеев. Знал, что он не сможет пройти мимо. И оказался прав.

— Может, ещё по одной? — осторожно спрашивает Сергеев. Боится показаться неблагодарным. Я улыбаюсь в ответ и наполняю его стаканчик.

— Ну, а дальше-то что?

Сергеев, влив в себя очередную порцию, продолжает:

— А дальше… а не было никакого дальше. Это конец.

— Ну как это так? Когда дочь…, — пытаюсь подобрать слова. — Когда дочери не стало, ты же не сразу на улице оказался. И жена твоя? С ней-то что?

Вообще-то я знаю, что произошло с женой Сергеева — навёл справки. Но мне нужно, чтобы он сам мне это рассказал. Я должен услышать это из его уст.

— Нет её, — выдавливает из себя Сергеев.

— Как нет? — деланно удивляюсь.

— А так. Налей ещё. И это, чего сам-то не пьёшь?

Сергеев смотрит на меня подозрительно. Сказать ему, что я не люблю этот отвратный вкус. Нет уж, вряд ли, он поймёт. Наполняю и свой стаканчик. Опьянеть я не боюсь — закалка в этом деле у меня есть.

После очередной выпитой порции Сергеев закуривает. Я вижу, что он собирается открыть мне душу. Уверен, своим дружкам-бомжам он не нередко говорил, что оказался на улице из-за смерти дочери. Но это не так. Не совсем так. Всей правды он не говорил никогда и никому.

— Помню, — произносит Сергеев. — Домой прихожу. Поздно уже, темно за окном. Я в зале спать ложился, жена в спальне. Не мог я рядом с ней быть, не мог. Лежу, думаю. Корю себя, что за девочкой своей не уследил. Вроде бы, и нет в том моей вины, а всё равно на душе совестно, не знаю уж, отчего. Вдруг слышу из спальни: плачет, Наташа, жена-то моя, плачет. И я лежу слушаю. Понимаю, что если мне так хреново, то каково ей? Думаю, надо бы подняться, помочь ей, что ли, утешить. Но лежу. Не мог я, понимаешь? Держало меня что-то. Я тогда понял, что с момента… ну… в общем, мы последние слова друг другу сказали во время похорон. И то, что-то по поводу стульев. Она попросила меня несколько соседям вернуть, я в ответ только хмыкнул. И с тех пор… Не то, чтобы я в себе замкнулся, на работе-то нет-нет, да перекинусь парой фраз с напарником, а вот с Наташей… Почему я не мог? Не знаю. Плесни.

Сергеев уже пьян. Учитывая его проблемы с сердцем, следующие пятьдесят грамм могут стать последними. Но кто я такой, чтобы его останавливать?

— А пару дней после этого Наташа…, — Сергеев замолкает на полуслове. Голос дрожит, но то от холода, глаза все ещё сухи.