Вода застыла. Скалы упрятали её надёжно, как сокровище. Входы завесили туманами.
Добавить в моё избранное
8 мин, 31 сек 176
Души, ропща и стеная, выпрыгивали из лодки и уходили в туман. Василий оглянулся, но кроме плотного дымчатого занавеса, ничего не увидел. Пустой, он погрёб обратно.
Успел сделал несколько ходок. Монотонность утомила его. Внутри нарастало раздражение. Хотел было всё бросить, но не знал, кому перепоручить лодку. Див исчез, а души скапливались на берегу, ожидая перевоза. Туман смешал день и ночь. Было одинаково серо и неприглядно. Василий перестал считать ходки. Он загрузил очередную партию бесплотных тел. Снова налёг на вёсла. Отчалил, по привычке рассматривая лица. В этот раз что-то знакомое мелькнуло среди гримас страдания. Он присмотрелся и узнал в сидящей на корме парочке мать с отцом. Поражённый неожиданной встречей, Василий перестал грести. Души недовольно загалдели. Только мать с отцом сидели смирно и не сводили глаз с перевозчика.
В жизни отец страшно пил и по совместительству ухитрялся работать слесарем. А в собственном доме всё ветшало и корёжилось. Мать безвольно сносила его пьянство. Работала кассиршей в универмаге и всегда приходила домой поздно вечером. К этому времени отец был пьян и придирался к коту. Матери нравилось, что через её руки проходит большое количество денег. Причастностью к условному богатству она невольно компенсировала материальное неблагополучие собственной семьи. Вася рос без присмотра. Мама — у кассы, папа — за бутылкой. А Вася — во дворе. Двор был ему родней папы и мамы. Когда вернулся после трёх лет армейской службы, увидел другую картину. Мать всё чаще жаловалась на недомогания в спине, ходила полусогнутой, отец едва передвигался. Оба стали пенсионерами и не могли выносить общество друг друга. Дом пребывал в запустении. Василий пытался сначала что-то наладить, подправить и отремонтировать, как в доме, так и в их отношениях. Но наталкивался на равнодушие и абсолютную незаинтересованность родителей. Не чувствуя поддержки, он бросил свои начинания и ушёл жить к будущей жене.
Василий с малолетства варился в котле человеческих отношений. Мать с отцом, напротив, были странными дикарями, одиночками, которым никто не нужен. Отец напивался и бубнил свою безумную мантру до полуночи. Мать просиживала у телевизора. Так она просидела вмятину на диване до самых пружин. Заделать дыру никто не пытался. Она была замаскирована парой подушек. Мать восседала на пуховом возвышении, ногами не доставая пола и, как дошкольница, болтала ими. Василия родительская беззаботность выводила из себя. А жена добавляла злобы — оказалась ветреной и бесшабашной. Разрываясь между двух огней: безалаберными родителями и женой-гулёной, Василий и сам запил. В просветах между запоями выучился кузнечному делу. Добавил к новым навыкам врождённый художественный талант и стал кузнецом-виртуозом. Гонорары гибли в пропасти попоек, здоровье приходило в негодность, семья разладилась. Василий стал чаще задумываться над смыслом жизни. Но с какой бы стороны он ни подходил к этой проблеме, всегда возвращался к одному: отец виноват. Нет, мать. Нет, оба. От обиды на родителей за не сложившуюся жизнь, он перестал навещать их.
Души галдели, торкали его, напирали сзади, а Василий не мог пошевелиться. Колодезное эхо усиливало галдёж. Откуда-то появились вороны и добавили в общую суматоху своего душераздирающего карканья. Василий почувствовал пронзительную необъяснимую любовь к двум старикам, сидящим на корме. Их глаза были ясны и ничего не выражали. Василий повернул лодку обратно. Тут же налетели на него вороны, пытаясь клюнуть в голову. Им мешали людские души, тесно обступившие перевозчика и вразнобой требующие доставить их на другой берег. Грести стало труднее. Из последних сил достиг Василий берега. Спрыгнул в воду, подтянул лодку, помог матери и отцу сойти на землю. Неожиданно перед ними материализовался туманный див.
— Глупец! Рано или поздно они окажутся на другом берегу.
— Пусть! Но не сейчас! — крикнул ему Василий.
— Час-час-час… — отозвалось эхо.
— Ты слышал? У тебя есть один час, — предупредил див и испарился.
Василий оттолкнул лодку от берега, и она сразу исчезла в молочном мареве. Он стоял очень близко к родителям — лицом к лицу. Мать и отец молчали. Им нечего было сказать сыну. Они напоминали пустые полупрозрачные полиэтиленовые мешки в человеческий рост.
— Это я… Василий.
— Наливай, — ответил отец.
— Триста рублей сорок четыре копейки, — в тон ему произнесла мать.
Василий переводил взгляд с отца на мать и обратно. Внутри у него похолодело.
— Вы меня родили… я был вашим ребёнком…
— Это дело надо обмыть, — заявил отец.
— Всего одна тысяча восемнадцать рублей, — подытожила мать.
— Вы меня купали, кормили из ложечки, сажали на горшок…
— Ещё по стакашку… — предложил отец.
— Сдачи не будет, — грубо оборвала мать.
Василий опустился на землю.
Успел сделал несколько ходок. Монотонность утомила его. Внутри нарастало раздражение. Хотел было всё бросить, но не знал, кому перепоручить лодку. Див исчез, а души скапливались на берегу, ожидая перевоза. Туман смешал день и ночь. Было одинаково серо и неприглядно. Василий перестал считать ходки. Он загрузил очередную партию бесплотных тел. Снова налёг на вёсла. Отчалил, по привычке рассматривая лица. В этот раз что-то знакомое мелькнуло среди гримас страдания. Он присмотрелся и узнал в сидящей на корме парочке мать с отцом. Поражённый неожиданной встречей, Василий перестал грести. Души недовольно загалдели. Только мать с отцом сидели смирно и не сводили глаз с перевозчика.
В жизни отец страшно пил и по совместительству ухитрялся работать слесарем. А в собственном доме всё ветшало и корёжилось. Мать безвольно сносила его пьянство. Работала кассиршей в универмаге и всегда приходила домой поздно вечером. К этому времени отец был пьян и придирался к коту. Матери нравилось, что через её руки проходит большое количество денег. Причастностью к условному богатству она невольно компенсировала материальное неблагополучие собственной семьи. Вася рос без присмотра. Мама — у кассы, папа — за бутылкой. А Вася — во дворе. Двор был ему родней папы и мамы. Когда вернулся после трёх лет армейской службы, увидел другую картину. Мать всё чаще жаловалась на недомогания в спине, ходила полусогнутой, отец едва передвигался. Оба стали пенсионерами и не могли выносить общество друг друга. Дом пребывал в запустении. Василий пытался сначала что-то наладить, подправить и отремонтировать, как в доме, так и в их отношениях. Но наталкивался на равнодушие и абсолютную незаинтересованность родителей. Не чувствуя поддержки, он бросил свои начинания и ушёл жить к будущей жене.
Василий с малолетства варился в котле человеческих отношений. Мать с отцом, напротив, были странными дикарями, одиночками, которым никто не нужен. Отец напивался и бубнил свою безумную мантру до полуночи. Мать просиживала у телевизора. Так она просидела вмятину на диване до самых пружин. Заделать дыру никто не пытался. Она была замаскирована парой подушек. Мать восседала на пуховом возвышении, ногами не доставая пола и, как дошкольница, болтала ими. Василия родительская беззаботность выводила из себя. А жена добавляла злобы — оказалась ветреной и бесшабашной. Разрываясь между двух огней: безалаберными родителями и женой-гулёной, Василий и сам запил. В просветах между запоями выучился кузнечному делу. Добавил к новым навыкам врождённый художественный талант и стал кузнецом-виртуозом. Гонорары гибли в пропасти попоек, здоровье приходило в негодность, семья разладилась. Василий стал чаще задумываться над смыслом жизни. Но с какой бы стороны он ни подходил к этой проблеме, всегда возвращался к одному: отец виноват. Нет, мать. Нет, оба. От обиды на родителей за не сложившуюся жизнь, он перестал навещать их.
Души галдели, торкали его, напирали сзади, а Василий не мог пошевелиться. Колодезное эхо усиливало галдёж. Откуда-то появились вороны и добавили в общую суматоху своего душераздирающего карканья. Василий почувствовал пронзительную необъяснимую любовь к двум старикам, сидящим на корме. Их глаза были ясны и ничего не выражали. Василий повернул лодку обратно. Тут же налетели на него вороны, пытаясь клюнуть в голову. Им мешали людские души, тесно обступившие перевозчика и вразнобой требующие доставить их на другой берег. Грести стало труднее. Из последних сил достиг Василий берега. Спрыгнул в воду, подтянул лодку, помог матери и отцу сойти на землю. Неожиданно перед ними материализовался туманный див.
— Глупец! Рано или поздно они окажутся на другом берегу.
— Пусть! Но не сейчас! — крикнул ему Василий.
— Час-час-час… — отозвалось эхо.
— Ты слышал? У тебя есть один час, — предупредил див и испарился.
Василий оттолкнул лодку от берега, и она сразу исчезла в молочном мареве. Он стоял очень близко к родителям — лицом к лицу. Мать и отец молчали. Им нечего было сказать сыну. Они напоминали пустые полупрозрачные полиэтиленовые мешки в человеческий рост.
— Это я… Василий.
— Наливай, — ответил отец.
— Триста рублей сорок четыре копейки, — в тон ему произнесла мать.
Василий переводил взгляд с отца на мать и обратно. Внутри у него похолодело.
— Вы меня родили… я был вашим ребёнком…
— Это дело надо обмыть, — заявил отец.
— Всего одна тысяча восемнадцать рублей, — подытожила мать.
— Вы меня купали, кормили из ложечки, сажали на горшок…
— Ещё по стакашку… — предложил отец.
— Сдачи не будет, — грубо оборвала мать.
Василий опустился на землю.
Страница 2 из 3
