Эту историю рассказала мне бабушка, неиссякаемый источник интересного и необычного, когда я еще была маленькой девочкой с двумя нелепыми косичками. Раньше она щедро баловала меня историями с долей мистики, и, что самое интересное, большая часть из них не являлась вымыслом, а происходила на самом деле. Истории такого типа, как правило, переходят из поколения в поколение, нередко обрастая слухами и фантазиями и, в конце концов, превращаются в байки.
Добавить в моё избранное
7 мин, 20 сек 150
Однако же, перефразируя известное выражение, можно сказать, что в каждой байке есть доля правды. Многие из историй детская память опрометчиво стерла, а какие-то повествования иногда всплывают в голове, как фрагменты старого кино, складываясь в итоге в цельную картинку. Примерно так и произошло недавно. Одна из историй мелькнула на горизонте памяти и, дернув за веревочку, мне удалось собрать клубочек воедино. Так получилась эта история. Не все, может, опишу точно, но я попыталась приблизиться максимально к оригиналу. Для удобочитаемости я буду повествовать от третьего лица. Естественно, имена вымышленные, не потому что кто-то тут может узнать себя, а по причине того, что они просто-напросто забыты уже давным-давно… События этой истории происходили уже в послевоенное, но от того не менее тяжелое время.
Приехала в нашу деревню женщина по имени Евдокия. Откуда приехала — не важно уже, а вот зачем… Жизнь у нее, поговаривали, горькая была: муж и сын погибли на фронте, деревню, в которой раньше жила, немцы с землей сровняли. Может, от воспоминаний бежала бедняжка или за лучшей жизнью — никто и не скажет уже. Так как жить негде ей было, приютила женщину у себя бабка Прасковья, на вид старая, как хобот мамонта. На деревне Прасковья считалась ведьмой, жители сторонились ее, но узнала об этом Евдокия позже. А пока стала жить у сердобольной бабки и, кажется, даже сдружилась с ней: помогала той по хозяйству и стала для бабки почти членом семьи. Жизнь потихоньку стала налаживаться: Евдокия устроилась на работу в местный колхоз, который после военной разрухи поднимали всем селом; за передовую работу руководство даже постановило выделить ей отдельный дом: негоже было одной из лучших работниц колхоза по сомнительным квартирам мыкаться. Да, и самое главное, чему Евдокия была безмерно рада — в счет заработной платы продали ей корову, круторогую черную красавицу. Дом понравился Евдокии сразу: высокий, добротный, крепкий.
По всему выходило, что прежние хозяева были людьми хозяйственным и трудолюбивыми. Об этом говорили многочисленные хозяйственные постройки (видно было, что здесь вдосталь вели скотину), ровные толстые стены и замысловатые резные узоры на заборе и ставнях. Кстати, впервые слухи о том, что Прасковья ведьма, Евдокия услышала на работе от баб-доярок, но не придала этому особого значения, так как уже успела привязаться на вид к суровой, но на деле весьма справедливой бабуське. Так вот, переехала женщина в новый дом, стала обживаться потихоньку. Коровка оказалась молочной породы и радовала хозяйку каждый день свежим молочком, которое и Прасковье иногда перепадало. Казалось, все хорошо — живи и радуйся. Только часто Евдокия ловила недоуменные взгляды коллег по работе да отвечала неизменно на одни и те же их вопросы, мол, как живется в новом доме, не донимает ли кто? Женщина не понимала природу таких вопросов, которые были изо дня в день, но дальше них дело не заходило.
А потом стали люди замечать, что Евдокия сильно похудела и вроде как с лица сбледнула. Вид у нее был вечно не выспавшийся, замученный, под глазами легли фиолетово-черные круги. Стали уже домыслы строить, что могло приключиться с крепкой, не старой еще женщиной, какой недуг ее гложет. Ну, слухами деревня полнится всегда. И вот однажды под вечер Евдокия пришла в дом Прасковьи и, плача, попросилась у нее переночевать. Конечно, бабка позволила своей бывшей квартирантке остаться, но настойчиво стала расспрашивать женщину о том, что же у нее приключилось. А то, что что-то приключилось, было видно невооруженным взглядом. И тогда Евдокия, всхлипывая, поведала бабке такой рассказ. В первые дни в новом доме жизнь была спокойной и размеренной. А примерно с месяц назад стала женщина замечать и слышать неладное: в дальнем углу чулана по ночам раздавались звуки, будто тяжело ходил кто-то невидимый, да еще при этом и охал-кряхтел. Иногда слышала неясный звук, будто что-то звякало или звенело. А вскоре к этим звукам прибавилось и вовсе невообразимое: стали сниться кошмары, суть которых состояла в том, что какая-то высокая и черная тень садилась в изголовье кровати спящей Евдокии и неподвижно сидела до рассвета. И проснуться Евдокия не могла.
И стала она замечать чрезмерную усталость и вялость, апатию и отсутствие желания жить и работать. И вот в один из вечеров, когда уже стало не в мочь, бедная женщина примчалась к Прасковье за ночлегом и советом. Помолчала Прасковья, сдвинула хмуро брови и поведала следующее: — А знаешь ли ты, Евдокиюшка, что за дом-то тебе подсунули? Другого слова и подобрать не могу. Кулаки там жили, давно, еще до революции. Главой семьи был Северьян Игнатьич, высокий и властный мужик. Страдали от его норова все домочадцы: жена и двое детей. Свирепый он был дюже, а когда выпьет, и вовсе убить мог. Богат он был и жаден, так жаден, что за копейку удавиться мог. А когда началось массовое раскулачивание, так заметался он, как зверь раненый. Как же, не хотелось ему с добром-то расставаться и на выселки в Сибирь ехать.
Приехала в нашу деревню женщина по имени Евдокия. Откуда приехала — не важно уже, а вот зачем… Жизнь у нее, поговаривали, горькая была: муж и сын погибли на фронте, деревню, в которой раньше жила, немцы с землей сровняли. Может, от воспоминаний бежала бедняжка или за лучшей жизнью — никто и не скажет уже. Так как жить негде ей было, приютила женщину у себя бабка Прасковья, на вид старая, как хобот мамонта. На деревне Прасковья считалась ведьмой, жители сторонились ее, но узнала об этом Евдокия позже. А пока стала жить у сердобольной бабки и, кажется, даже сдружилась с ней: помогала той по хозяйству и стала для бабки почти членом семьи. Жизнь потихоньку стала налаживаться: Евдокия устроилась на работу в местный колхоз, который после военной разрухи поднимали всем селом; за передовую работу руководство даже постановило выделить ей отдельный дом: негоже было одной из лучших работниц колхоза по сомнительным квартирам мыкаться. Да, и самое главное, чему Евдокия была безмерно рада — в счет заработной платы продали ей корову, круторогую черную красавицу. Дом понравился Евдокии сразу: высокий, добротный, крепкий.
По всему выходило, что прежние хозяева были людьми хозяйственным и трудолюбивыми. Об этом говорили многочисленные хозяйственные постройки (видно было, что здесь вдосталь вели скотину), ровные толстые стены и замысловатые резные узоры на заборе и ставнях. Кстати, впервые слухи о том, что Прасковья ведьма, Евдокия услышала на работе от баб-доярок, но не придала этому особого значения, так как уже успела привязаться на вид к суровой, но на деле весьма справедливой бабуське. Так вот, переехала женщина в новый дом, стала обживаться потихоньку. Коровка оказалась молочной породы и радовала хозяйку каждый день свежим молочком, которое и Прасковье иногда перепадало. Казалось, все хорошо — живи и радуйся. Только часто Евдокия ловила недоуменные взгляды коллег по работе да отвечала неизменно на одни и те же их вопросы, мол, как живется в новом доме, не донимает ли кто? Женщина не понимала природу таких вопросов, которые были изо дня в день, но дальше них дело не заходило.
А потом стали люди замечать, что Евдокия сильно похудела и вроде как с лица сбледнула. Вид у нее был вечно не выспавшийся, замученный, под глазами легли фиолетово-черные круги. Стали уже домыслы строить, что могло приключиться с крепкой, не старой еще женщиной, какой недуг ее гложет. Ну, слухами деревня полнится всегда. И вот однажды под вечер Евдокия пришла в дом Прасковьи и, плача, попросилась у нее переночевать. Конечно, бабка позволила своей бывшей квартирантке остаться, но настойчиво стала расспрашивать женщину о том, что же у нее приключилось. А то, что что-то приключилось, было видно невооруженным взглядом. И тогда Евдокия, всхлипывая, поведала бабке такой рассказ. В первые дни в новом доме жизнь была спокойной и размеренной. А примерно с месяц назад стала женщина замечать и слышать неладное: в дальнем углу чулана по ночам раздавались звуки, будто тяжело ходил кто-то невидимый, да еще при этом и охал-кряхтел. Иногда слышала неясный звук, будто что-то звякало или звенело. А вскоре к этим звукам прибавилось и вовсе невообразимое: стали сниться кошмары, суть которых состояла в том, что какая-то высокая и черная тень садилась в изголовье кровати спящей Евдокии и неподвижно сидела до рассвета. И проснуться Евдокия не могла.
И стала она замечать чрезмерную усталость и вялость, апатию и отсутствие желания жить и работать. И вот в один из вечеров, когда уже стало не в мочь, бедная женщина примчалась к Прасковье за ночлегом и советом. Помолчала Прасковья, сдвинула хмуро брови и поведала следующее: — А знаешь ли ты, Евдокиюшка, что за дом-то тебе подсунули? Другого слова и подобрать не могу. Кулаки там жили, давно, еще до революции. Главой семьи был Северьян Игнатьич, высокий и властный мужик. Страдали от его норова все домочадцы: жена и двое детей. Свирепый он был дюже, а когда выпьет, и вовсе убить мог. Богат он был и жаден, так жаден, что за копейку удавиться мог. А когда началось массовое раскулачивание, так заметался он, как зверь раненый. Как же, не хотелось ему с добром-то расставаться и на выселки в Сибирь ехать.
Страница 1 из 2
