Это произошло в бурные дни Французской революции. В поздний час ненастным вечером один молодой немец возвращался домой через старую часть Парижа. Сверкали молнии, и громкие раскаты грома сотрясали величественные узкие улицы, — но надо бы чуточку рассказать об этом молодом немце.
Добавить в моё избранное
7 мин, 47 сек 212
Она сделала наводящий ужас жест в сторону гильотины.
— Нет у меня на земле друзей, — сказала она.
— Но ведь есть дом, — возразил Вольфганг.
— Да — в могиле!
При этих словах сердце студента совсем растаяло.
— Если бы незнакомцу позволительно было предложить, — сказал он, — не опасаясь быть неправильно понятым, я бы предложил свое скромное жилище, чтобы приютить вас, и себя в качестве преданного друга. У меня самого нет друзей в Париже, и я чужой в этой стране; но если потребуется моя жизнь, она в вашем распоряжении, я отдам ее, чтобы отвести несчастье или бесчестье, которые могут угрожать вам.
Искреннее участие молодого человека возымело действие. Его иностранный акцент тоже был в его пользу, свидетельствуя, что это не просто какой-нибудь парижский обыватель. И действительно, в его красноречии звучал непритворный порыв, не оставлявший сомнения в подлинности двигавшего им чувства. Бездомная незнакомка невольно доверилась студенту.
Он поддержал ее, когда она нетвердыми шагами пересекла Пон Неф, проходя мимо места, где толпа низвергла памятник Генриху IV. Непогода стихла, гром доносился уже издалека. Весь Париж затих; этот огромный вулкан человеческих страстей задремал на время, набираясь сил для нового взрыва на следующий день. Студент вел свою подопечную по древним улицам Латинского квартала мимо сумрачных стен Сорбонны к большой обшарпанной гостинице, где он жил. Старушка-привратница, которая впустила их, удивленно воззрилась на необычную картину — меланхолик Вольфганг с женщиной?
Войдя в свое жилище, студент впервые устыдился его убожества и безликости. Оно состояло из единственной комнаты — старомодного салона, украшенного резьбой и фантастически обставленного остатками былой роскоши: это был один из тех отелей в квартале Люксембургского дворца, которые принадлежали прежде знатному дворянству. Комната была завалена книгами и бумагами, а все обычные для одинокого студента аксессуары и кровать стояли в конце ее, в нише.
Когда принесли свечи и Вольфганг смог рассмотреть незнакомцу получше, он был еще больше опьянен ее красотой. Ослепительная белизна лица красавицы подчеркивалась великолепием ниспадавших локонами черных как смоль волос. Большие глаза блестели, а необыкновенное выражение их граничило с безумием. Черное платье открывало взору проступавшие под ним очертания фигуры совершенных пропорций. Вообще ее внешность была поразительной, несмотря на очень простую одежду. Единственной вещью, которую можно было бы назвать украшением, была широкая черная повязка вокруг шеи, скрепленная бриллиантами.
Но тут студентом овладела растерянность — куда поместить это беспомощное существо, так неожиданно оказавшееся под его зашитой? Он подумал о том, чтобы предоставить ей свою комнату, а самому поискать другое прибежище. Но, очарованный прелестями незнакомки, захватившими все его мысли и чувства, он не мог оторваться от нее. Ее поведение тоже было необычным и необъяснимым. Она больше не говорила о гильотине, горе ее несколько притупилось. Студента подкупило сначала доверие, а затем, очевидно, и душа этой красавицы. Она была порывистой, как и он сам, а порывистые люди очень быстро начинают понимать друг друга.
Поддавшись безрассудству, Вольфганг открыл ей свою страсть, поведал историю волшебных грез, в которых она завладела его сердцем еще до того, как он увидел ее. Очень сильное впечатление, произведенное его признанием, пробудило в ней ответное чувство, в равной мере неконтролируемое. Это было время безумных мыслей и безумных действий. Старые предрассудки и суеверия были отброшены; все подчинялось власти «богини разума». Среди прочего старомодного мусора брачные формальности и церемонии уже казались излишней обузой для возвышенных душ. В моде были полюбовные соглашения. Вольфганг был слишком склонен к теоретизированию, чтобы не заразиться либеральными доктринами тех дней.
— Почему мы должны разлучаться? — вопрошал он.
— Наши души неразделимы, перед лицом Разума и Чести мы едины. Разве есть нужда в презренных формальностях, чтобы соединить благородные души?
Незнакомка с воодушевлением внимала: видно, она прошла ту же школу.
— У вас нет ни дома, ни семьи, — продолжал он, — позвольте же мне быть всем этим для вас, или, вернее, позвольте нам быть всем друг для друга. И если нужны какие-то формальности — они будут соблюдены: вот вам моя рука. Я — ваш навсегда.
— Навсегда? — спросила незнакомка серьезно.
— Навсегда! — подтвердил Вольфганг.
Незнакомка пожала протянутую ей руку. «Тогда я — ваша», — пробормотала она и прильнула к его груди.
На следующее утро студент оставил свою невесту спящей и отправился в ранний час на поиски более соответствующей его изменившемуся положению квартиры. Вернувшись, он нашел незнакомку все еще лежащей в постели, голова ее свесилась с кровати, рука была запрокинута поверх головы.
— Нет у меня на земле друзей, — сказала она.
— Но ведь есть дом, — возразил Вольфганг.
— Да — в могиле!
При этих словах сердце студента совсем растаяло.
— Если бы незнакомцу позволительно было предложить, — сказал он, — не опасаясь быть неправильно понятым, я бы предложил свое скромное жилище, чтобы приютить вас, и себя в качестве преданного друга. У меня самого нет друзей в Париже, и я чужой в этой стране; но если потребуется моя жизнь, она в вашем распоряжении, я отдам ее, чтобы отвести несчастье или бесчестье, которые могут угрожать вам.
Искреннее участие молодого человека возымело действие. Его иностранный акцент тоже был в его пользу, свидетельствуя, что это не просто какой-нибудь парижский обыватель. И действительно, в его красноречии звучал непритворный порыв, не оставлявший сомнения в подлинности двигавшего им чувства. Бездомная незнакомка невольно доверилась студенту.
Он поддержал ее, когда она нетвердыми шагами пересекла Пон Неф, проходя мимо места, где толпа низвергла памятник Генриху IV. Непогода стихла, гром доносился уже издалека. Весь Париж затих; этот огромный вулкан человеческих страстей задремал на время, набираясь сил для нового взрыва на следующий день. Студент вел свою подопечную по древним улицам Латинского квартала мимо сумрачных стен Сорбонны к большой обшарпанной гостинице, где он жил. Старушка-привратница, которая впустила их, удивленно воззрилась на необычную картину — меланхолик Вольфганг с женщиной?
Войдя в свое жилище, студент впервые устыдился его убожества и безликости. Оно состояло из единственной комнаты — старомодного салона, украшенного резьбой и фантастически обставленного остатками былой роскоши: это был один из тех отелей в квартале Люксембургского дворца, которые принадлежали прежде знатному дворянству. Комната была завалена книгами и бумагами, а все обычные для одинокого студента аксессуары и кровать стояли в конце ее, в нише.
Когда принесли свечи и Вольфганг смог рассмотреть незнакомцу получше, он был еще больше опьянен ее красотой. Ослепительная белизна лица красавицы подчеркивалась великолепием ниспадавших локонами черных как смоль волос. Большие глаза блестели, а необыкновенное выражение их граничило с безумием. Черное платье открывало взору проступавшие под ним очертания фигуры совершенных пропорций. Вообще ее внешность была поразительной, несмотря на очень простую одежду. Единственной вещью, которую можно было бы назвать украшением, была широкая черная повязка вокруг шеи, скрепленная бриллиантами.
Но тут студентом овладела растерянность — куда поместить это беспомощное существо, так неожиданно оказавшееся под его зашитой? Он подумал о том, чтобы предоставить ей свою комнату, а самому поискать другое прибежище. Но, очарованный прелестями незнакомки, захватившими все его мысли и чувства, он не мог оторваться от нее. Ее поведение тоже было необычным и необъяснимым. Она больше не говорила о гильотине, горе ее несколько притупилось. Студента подкупило сначала доверие, а затем, очевидно, и душа этой красавицы. Она была порывистой, как и он сам, а порывистые люди очень быстро начинают понимать друг друга.
Поддавшись безрассудству, Вольфганг открыл ей свою страсть, поведал историю волшебных грез, в которых она завладела его сердцем еще до того, как он увидел ее. Очень сильное впечатление, произведенное его признанием, пробудило в ней ответное чувство, в равной мере неконтролируемое. Это было время безумных мыслей и безумных действий. Старые предрассудки и суеверия были отброшены; все подчинялось власти «богини разума». Среди прочего старомодного мусора брачные формальности и церемонии уже казались излишней обузой для возвышенных душ. В моде были полюбовные соглашения. Вольфганг был слишком склонен к теоретизированию, чтобы не заразиться либеральными доктринами тех дней.
— Почему мы должны разлучаться? — вопрошал он.
— Наши души неразделимы, перед лицом Разума и Чести мы едины. Разве есть нужда в презренных формальностях, чтобы соединить благородные души?
Незнакомка с воодушевлением внимала: видно, она прошла ту же школу.
— У вас нет ни дома, ни семьи, — продолжал он, — позвольте же мне быть всем этим для вас, или, вернее, позвольте нам быть всем друг для друга. И если нужны какие-то формальности — они будут соблюдены: вот вам моя рука. Я — ваш навсегда.
— Навсегда? — спросила незнакомка серьезно.
— Навсегда! — подтвердил Вольфганг.
Незнакомка пожала протянутую ей руку. «Тогда я — ваша», — пробормотала она и прильнула к его груди.
На следующее утро студент оставил свою невесту спящей и отправился в ранний час на поиски более соответствующей его изменившемуся положению квартиры. Вернувшись, он нашел незнакомку все еще лежащей в постели, голова ее свесилась с кровати, рука была запрокинута поверх головы.
Страница 2 из 3
