Небо хмурилось и предвещало осадки. Словно отражаясь от асфальта, оно до самого горизонта было серым. Я ехал в старом, полупустом автобусе между дряхлых, деревянных домов и голых, сухих деревьев, мимо забытых, одиноких остановок и мертвых заводов.
Добавить в моё избранное
8 мин, 23 сек 196
По кривой, разбитой дороге, кишащей трещинами и ямами, на которые так часто попадали колеса автобуса и трясли его так, что мне казалось: вот-вот — и он развалится. В салоне стоял невыносимый запах спиртного и мочи. Виновниками этих зловоний были двое мужчин, сидевшие напротив. Одетые в ветхие и уже разорванные лохмотья, они безжизненными лицами и тусклыми глазами провожали унылый пейзаж за окном. Пару раз я делал усилия, чтобы пересесть на другое место, но навязчивая мысль о том, что это могло бы их как-то обидеть, удерживала меня. Став пленником своей нерешительности, я частенько поворачивал голову назад, чтобы вдохнуть чистого воздуха, но натыкался взглядом на скрученную старушку с большой серой сумкой пирожков, которые из-за сильной тряски падали на грязные сиденья или закатывались под ее кривые ноги.
Поднимая нервными движениями уже что-то похожее на чумазого колобка, она дула на них пару раз, вытирая об край черной куртки, и клала обратно в сумку. От общей картины мне стало невыносимо тоскливо. Ни музыка в моем проигрывателе, ни размышления о хорошем не могли развеять мою печаль или стереть эту отвратительную реальность. И что-то зловещее стало окутывать меня — и мое сердце сжалось, а тело обмякло, словно на него одели невидимый панцирь, под тяжестью которого я сгибался и стал чувствовать себя глубоко подавленным и разбитым. В этот момент вдалеке появился шпиль знакомой часовни, которая (как я полагал) и была одной из главных причин моего душевного недуга. Сунув руку в карман, я почувствовал леденящий холод монет, которые с отвращением отсчитал водителю. Пошел дождь. А впереди был долгий путь к часовне через пустырь. К нему вела узкая, незаметная тропа. Тут не было дорог или указателей, но это место было известно каждому в городке. У местных жителей оно вызывало самые неприятные ощущения и тяжелые воспоминания. Многие обходили его стороной и без причины тут не появлялись. Но рано или поздно они приходили: некоторые по собственной воле — другие по принуждению, одни на время — другие навсегда. Я тоже его ненавидел и (как трудно не было признать) боялся. Но так выпало судьбой, что бывал здесь каждый день.
На пустыре не было деревьев или растений. Но «пустырь» совсем не был таковым: тропа сквозь дюны бытового мусора и строительных материалов, ведущая к старому кладбищу, на котором я работал. И сейчас я ускорил шаг и получше укутался в плащ, так как меня стал пронзать холод внутри и снаружи: связано было это с нервами или плохой погодой (черт возьми!)— не знаю. Об этом пустыре рассказывали много баек, но я не верил в них… кроме одной. Пустырь должен был стать базой отдыха — и все предварительные заготовки были сделаны. Но когда стройка началась — по каким-то неизвестным причинам — она была свернута после нескольких месяцев работ. Может финансист, узнав получше хмурый климат этой местности, решил, что это не самое лучшее место для турбазы? Но факт остается фактом: предположений было много, но истинная причина побега строителей с пустыря по сей день оставалась загадкой. Я шел и рассматривал огромные серые плиты — те самые стройматериалы, что остались на память от незаконченной стройки. Большие, холодные, серые плиты — они напоминали мне каменные гробы, в которых могли быть похоронены великаны. И вокруг бесконечная свалка из клочков старой одежды, рваных книг, сломанных колясок, кресел-качалок, голых покрышек, погнутых диванов, ржавых труб и умывальников. По пути мне так же часто попадались бездыханно лежащие на каменистых холмах куклы-инвалиды, машинки без колес, рванные мягкие медведи и погремушки. Проходя мимо, на меня нахлынул поток тех детских воспоминаний и впечатлений, от которых стало не по себе. Холодный пот начал выступать у меня на лбу.
Ещё с детства я брезгливо и настороженностью относился к куклам. Это была моя фобия и, соответственно, большая тайна в обществе людей. И вот сейчас, смотря на всю эту брошенную утварь, предполагаю, что главное отличие вещей от людей в том, что они должны кому-то принадлежать, чтоб иметь некую ценность; человек же, напротив, принадлежа кому-либо — теряет свободу. А не свобода ли — главная ценность для него? Люди, как и эти вещи, становятся отвергнутыми и ненужными. Эти заживо похороненные игрушки, словно просили меня подойти и уделить им хоть немного внимания, которым они были когда-то окружены. Но я шел — и шел только вперед, все ускоряя свои шаги, и в один момент вдруг понял, что уже бегу. Встречный ветер сорвал мой шарф и понес его в сторону мусорных холмов. Этот шарф был последним подарком моей матери, и для меня он значил намного больше, чем просто кусок шерстяной ткани. Я остановился, но мне понадобилось совсем немного времени, чтоб собрав всю волю в кулак, вернуться за ним.
А тучи все продолжали плакать на мою голову. К моему ужасу, шарфа нигде не было — и это означало, что мне придется взбираться на все холмы, чтобы найти его. Дабы увеличить кругозор, я выбрал самую высокую горку из сломанных игрушек.
Поднимая нервными движениями уже что-то похожее на чумазого колобка, она дула на них пару раз, вытирая об край черной куртки, и клала обратно в сумку. От общей картины мне стало невыносимо тоскливо. Ни музыка в моем проигрывателе, ни размышления о хорошем не могли развеять мою печаль или стереть эту отвратительную реальность. И что-то зловещее стало окутывать меня — и мое сердце сжалось, а тело обмякло, словно на него одели невидимый панцирь, под тяжестью которого я сгибался и стал чувствовать себя глубоко подавленным и разбитым. В этот момент вдалеке появился шпиль знакомой часовни, которая (как я полагал) и была одной из главных причин моего душевного недуга. Сунув руку в карман, я почувствовал леденящий холод монет, которые с отвращением отсчитал водителю. Пошел дождь. А впереди был долгий путь к часовне через пустырь. К нему вела узкая, незаметная тропа. Тут не было дорог или указателей, но это место было известно каждому в городке. У местных жителей оно вызывало самые неприятные ощущения и тяжелые воспоминания. Многие обходили его стороной и без причины тут не появлялись. Но рано или поздно они приходили: некоторые по собственной воле — другие по принуждению, одни на время — другие навсегда. Я тоже его ненавидел и (как трудно не было признать) боялся. Но так выпало судьбой, что бывал здесь каждый день.
На пустыре не было деревьев или растений. Но «пустырь» совсем не был таковым: тропа сквозь дюны бытового мусора и строительных материалов, ведущая к старому кладбищу, на котором я работал. И сейчас я ускорил шаг и получше укутался в плащ, так как меня стал пронзать холод внутри и снаружи: связано было это с нервами или плохой погодой (черт возьми!)— не знаю. Об этом пустыре рассказывали много баек, но я не верил в них… кроме одной. Пустырь должен был стать базой отдыха — и все предварительные заготовки были сделаны. Но когда стройка началась — по каким-то неизвестным причинам — она была свернута после нескольких месяцев работ. Может финансист, узнав получше хмурый климат этой местности, решил, что это не самое лучшее место для турбазы? Но факт остается фактом: предположений было много, но истинная причина побега строителей с пустыря по сей день оставалась загадкой. Я шел и рассматривал огромные серые плиты — те самые стройматериалы, что остались на память от незаконченной стройки. Большие, холодные, серые плиты — они напоминали мне каменные гробы, в которых могли быть похоронены великаны. И вокруг бесконечная свалка из клочков старой одежды, рваных книг, сломанных колясок, кресел-качалок, голых покрышек, погнутых диванов, ржавых труб и умывальников. По пути мне так же часто попадались бездыханно лежащие на каменистых холмах куклы-инвалиды, машинки без колес, рванные мягкие медведи и погремушки. Проходя мимо, на меня нахлынул поток тех детских воспоминаний и впечатлений, от которых стало не по себе. Холодный пот начал выступать у меня на лбу.
Ещё с детства я брезгливо и настороженностью относился к куклам. Это была моя фобия и, соответственно, большая тайна в обществе людей. И вот сейчас, смотря на всю эту брошенную утварь, предполагаю, что главное отличие вещей от людей в том, что они должны кому-то принадлежать, чтоб иметь некую ценность; человек же, напротив, принадлежа кому-либо — теряет свободу. А не свобода ли — главная ценность для него? Люди, как и эти вещи, становятся отвергнутыми и ненужными. Эти заживо похороненные игрушки, словно просили меня подойти и уделить им хоть немного внимания, которым они были когда-то окружены. Но я шел — и шел только вперед, все ускоряя свои шаги, и в один момент вдруг понял, что уже бегу. Встречный ветер сорвал мой шарф и понес его в сторону мусорных холмов. Этот шарф был последним подарком моей матери, и для меня он значил намного больше, чем просто кусок шерстяной ткани. Я остановился, но мне понадобилось совсем немного времени, чтоб собрав всю волю в кулак, вернуться за ним.
А тучи все продолжали плакать на мою голову. К моему ужасу, шарфа нигде не было — и это означало, что мне придется взбираться на все холмы, чтобы найти его. Дабы увеличить кругозор, я выбрал самую высокую горку из сломанных игрушек.
Страница 1 из 3
