Небо хмурилось и предвещало осадки. Словно отражаясь от асфальта, оно до самого горизонта было серым. Я ехал в старом, полупустом автобусе между дряхлых, деревянных домов и голых, сухих деревьев, мимо забытых, одиноких остановок и мертвых заводов.
Добавить в моё избранное
8 мин, 23 сек 197
Уверен, что с нее будет легче найти его. Спотыкаясь и падая, вставая и снова давя головы кукол, я взбирался на этот холм; а он все рассыпался до того момента, пока не погрузился в него по пояс. Вдруг я почувствовал страшную боль в ноге. Что-то вонзилось в нее и проткнуло насквозь. В ужасе я стал звать на помощь. Но даже если кто-то и проходил, то вряд ли он смог бы меня услышать, ведь я отошел от тропы метров на пятьдесят, а громкий шум дождя оглушал все вокруг. Сделал пару усилий, чтобы вырваться из плена и выбраться самому, но ничего не получалось — и (как мне казалось) с каждым движением все больше и больше погружался в эту свалку. От боли и страха мне стало дурно — и я потерял сознание. Не знаю, сколько времени прошло, но когда очнулся, вокруг было темно и сыро. Видимо, я провалился прямо в центр этой горки, и дневной свет сюда поступал плохо. И со всех уголков на меня текла вода так, что стало трудно дышать, и я снова стал звать на помощь. Когда уже охрип и даже внутренне перестал понимать себя — я остановился и начал плакать.
Плакал, но в голове прокручивал все возможные варианты своей смерти. Если кто и пройдет по тропе, то это будут или родственники, несущие гроб на кладбище, или же гробовщики, возвращающиеся или идущие на работу. Третьим вариантом могла стать машина-мусоровоз, которая приезжает сюда раз в неделю, чтобы еще больше увеличить мусорную столицу. Она просто погребет меня заживо — и никто даже не узнает о моей смерти, пока запах моего разлагающего тела не станет настолько невыносимым, что кто-то, возможно, и вызовет полицию, если еще не примут за труп бродячей собаки. Стук моего сердца стал отчетливым и эхом отдавался в ушах. Теперь любое движение приносило мне столько мучений, что я бросил все попытки выкарабкаться отсюда самостоятельно. Я весь продрог и начал замерзать. Меня стало тянуть ко сну. К тому самому сну, от которого можно не проснуться. Сколько часов я здесь провел? Не имея никакого понятия о времени, я стал мысленно прощаться со всеми, кого любил. И список этих людей чудным образом оказался больше, чем я предполагал. Уцепившись за приятные воспоминания, даже и не заметил, как заснул. Когда открыл глаза, то (к моему удивлению) я понял, что не умер. Но проснулся от того, что на меня уже лился ручей из верхних рядов игрушечной свалки и кузов детского самосвала был отличным утопительным средством. Я понял, что если не умру от переохлаждения, то просто захлебнусь в воде. Видимо, я провалился в окружную плиту с большим диаметром. Нащупав ее одну сторону, она показалась мне овальной.
Смирившись с этим, вроде бы непримиримым фактом, я начал пытаться нащупать руками какую-нибудь вещь. Казалось, что каким-либо чудесным образом она сможет помочь мне. Трогая и пытаясь выхватить что-то из мусора, который плотно сдавливал меня со всех сторон, я вдруг отчетливо услышал фразу «My life for you». Леденящая душу искра пробежала по всему телу. Когда испуг понемногу начал отступать, я стал прислушиваться. Только шум дождя — и ничего, никаких других похожих звуков. Возможно, это слуховые галлюцинации, ведь вполне возможно, что в этих катакомбах мне довелось провести не один день. Я снова попытался позвать на помощь, но, видимо, уже надорвал голос, а жар в теле свидетельствовал о том, что я заболел. И скорее всего ангиной. Если даже человек пройдет в пяти метрах от этого места, то все равно не услышит меня. Прошло еще довольно много времени. Звуки дождя прекратились. Было понятно, что осталось мне не долго. Только сейчас осознал, что все это время я терял кровь: нога была проткнута глубоко и серьезно, и уже совсем не чувствовал ее. Я ушел в довольно мрачные размышления, пытаясь иронизировать, что могильщика похоронили заживо в груде игрушек. Разве это не ирония судьбы? Я всегда тщательно и со старанием рыл для людей могилы, зная, что их постоянно за всю длинную или короткую жизнь обманывали продавцы мясных лавок, ремонтные службы, налоговые конторы, врачи и полицейские. И потому последняя услуга была моей: вырыть яму достаточно глубокую и широкую, чтобы хотя бы в последнем деле на этом свете все было честно и красиво. И я это делал всегда на совесть, но отчасти и потому, что не хотелось, чтобы души умерших потом посещали меня и торопили на тот свет. От этих размышлений меня отвлек детский голос, который будто доносился из другого мира. Потом менее отчетливо послышался и другой голос: мужской и хриплый, такой голос бывает или у полковников в отставке, или же у боцманов на корабле.
— Джессика! Стой! Не иди туда!
Но детский смех становился все отчетливее. Я понимал, что ребенок ведет себя как обычно, не слушается. Голос был очень близким и тут я понял, что это мой последний шанс, чтобы вырваться из этого склепа, и второго такого у меня не будет. Я стал кричать, но мои голосовые связки были воспалены — и никакого звука или же мычания уже не производили. Тогда в панике начал бить по стенам кулаками, как вдруг еще раз услышал это слово «My life for you».
Плакал, но в голове прокручивал все возможные варианты своей смерти. Если кто и пройдет по тропе, то это будут или родственники, несущие гроб на кладбище, или же гробовщики, возвращающиеся или идущие на работу. Третьим вариантом могла стать машина-мусоровоз, которая приезжает сюда раз в неделю, чтобы еще больше увеличить мусорную столицу. Она просто погребет меня заживо — и никто даже не узнает о моей смерти, пока запах моего разлагающего тела не станет настолько невыносимым, что кто-то, возможно, и вызовет полицию, если еще не примут за труп бродячей собаки. Стук моего сердца стал отчетливым и эхом отдавался в ушах. Теперь любое движение приносило мне столько мучений, что я бросил все попытки выкарабкаться отсюда самостоятельно. Я весь продрог и начал замерзать. Меня стало тянуть ко сну. К тому самому сну, от которого можно не проснуться. Сколько часов я здесь провел? Не имея никакого понятия о времени, я стал мысленно прощаться со всеми, кого любил. И список этих людей чудным образом оказался больше, чем я предполагал. Уцепившись за приятные воспоминания, даже и не заметил, как заснул. Когда открыл глаза, то (к моему удивлению) я понял, что не умер. Но проснулся от того, что на меня уже лился ручей из верхних рядов игрушечной свалки и кузов детского самосвала был отличным утопительным средством. Я понял, что если не умру от переохлаждения, то просто захлебнусь в воде. Видимо, я провалился в окружную плиту с большим диаметром. Нащупав ее одну сторону, она показалась мне овальной.
Смирившись с этим, вроде бы непримиримым фактом, я начал пытаться нащупать руками какую-нибудь вещь. Казалось, что каким-либо чудесным образом она сможет помочь мне. Трогая и пытаясь выхватить что-то из мусора, который плотно сдавливал меня со всех сторон, я вдруг отчетливо услышал фразу «My life for you». Леденящая душу искра пробежала по всему телу. Когда испуг понемногу начал отступать, я стал прислушиваться. Только шум дождя — и ничего, никаких других похожих звуков. Возможно, это слуховые галлюцинации, ведь вполне возможно, что в этих катакомбах мне довелось провести не один день. Я снова попытался позвать на помощь, но, видимо, уже надорвал голос, а жар в теле свидетельствовал о том, что я заболел. И скорее всего ангиной. Если даже человек пройдет в пяти метрах от этого места, то все равно не услышит меня. Прошло еще довольно много времени. Звуки дождя прекратились. Было понятно, что осталось мне не долго. Только сейчас осознал, что все это время я терял кровь: нога была проткнута глубоко и серьезно, и уже совсем не чувствовал ее. Я ушел в довольно мрачные размышления, пытаясь иронизировать, что могильщика похоронили заживо в груде игрушек. Разве это не ирония судьбы? Я всегда тщательно и со старанием рыл для людей могилы, зная, что их постоянно за всю длинную или короткую жизнь обманывали продавцы мясных лавок, ремонтные службы, налоговые конторы, врачи и полицейские. И потому последняя услуга была моей: вырыть яму достаточно глубокую и широкую, чтобы хотя бы в последнем деле на этом свете все было честно и красиво. И я это делал всегда на совесть, но отчасти и потому, что не хотелось, чтобы души умерших потом посещали меня и торопили на тот свет. От этих размышлений меня отвлек детский голос, который будто доносился из другого мира. Потом менее отчетливо послышался и другой голос: мужской и хриплый, такой голос бывает или у полковников в отставке, или же у боцманов на корабле.
— Джессика! Стой! Не иди туда!
Но детский смех становился все отчетливее. Я понимал, что ребенок ведет себя как обычно, не слушается. Голос был очень близким и тут я понял, что это мой последний шанс, чтобы вырваться из этого склепа, и второго такого у меня не будет. Я стал кричать, но мои голосовые связки были воспалены — и никакого звука или же мычания уже не производили. Тогда в панике начал бить по стенам кулаками, как вдруг еще раз услышал это слово «My life for you».
Страница 2 из 3
