Утро в Ефимовской избе вновь не задалось. Впрочем, как и весь этот страшный год, в котором Ефим едва справлялся с голодными ртами своей семьи.
Добавить в моё избранное
4 мин, 48 сек 150
Семья-то большая — детей пять штук, а жена еще в прошлом году сгинула. Зимой пропала, а по весне тело обглоданное нашли. Сначала Ефим ее не признал, только по бусам понял, которые еще много лет назад дарил, что дети без матери остались.
Работы в деревне для него не находилось — Ефим наш хромоногий был, а точнее — без одной ноги. Кое-как палку ставил, да ковылял на подработки, которые некоторые сердобольные ему давали. Детей как-то кормить надо было. Как жена погибла, так он все потерял — и ее, и хозяйство, и ногу… Нелюдим стал, неразговорчив, ничего никому не рассказывал, так что… что там и как у Ефима делается — никто не ведал.
А в это морозное январское утро дети с печи повыкатывались, рубахи истрепанные теребят, хнычут — есть просят. Совсем исхудали — кожа да кости, работать пока не могут — совсем малята. Старшой вроде помочь напрашивается, да куда там… топор вон в ручонках удержать не может. Дай бог еще пару годков дотянуть, а там полегче станет.
Нахмурившись, Ефим к культе правой палку привязал, тканью мягкой обмотал, мешковину поверх еще наложил, веревкой повязал, да и в валенок сунул, а на вторую ногу носок весь штопанный — тоже валенок нацепил. Полушубок накинул, а варежки в карман.
Дети примолкли, смекнули одно — тятька на рыбалку поехал.
Давно уж он ухой их кормит, хоть без хлеба, а все одно — мясо, хоть и тиною странно попахивает. Только в животах их приятно урчит, когда тятька с котелком возится.
Дал наказ детям Ефим тихо сидеть. Двери все закрыл накрепко, а сам с сарая мешок захватил, да поискал веревку покрепче. Постоял у двора, подумал, будто рыкнул в зловеще — может, вспомнил что, потом вывел коней старых с гривой седой, а сам, похрамывая, в сани завалился.
Едет по деревне, а бабки по пути оглядываются, пальцем тыкают, головой качают, мол, опять Ефимка умом тронулся — покатил неведома куда. Лучше б Никитишне сундуки починил, она б нашла бедным мальцам Ефима гостинца. Дети голодные, а Ефим все ленится, с каждым годом мало работы берет, все смурнее да злее становится. Что ж отпрысками-то его будет? Не иначе — сбрендил.
А Ефим к реке едет — будто не видит и не слышит ничего. Нет нужды сплетни бабские слушать.
Вон и в проруби бабий визг опять. Достиралась, поди, молодуха. Провалилась и не выбраться. Токма к бережку поближе хотел, только кони в снег уперлись. Фырчат, хрипят, слюной брызжут, а ближе не идут. Пар из ноздрей валит, глаза испуганные, гривами трясут, мол: надо тебе, хозяин, вот ты и иди, а нас оставь, где стоим.
Выругался Ефим тихонько, достал мешок, веревкой по поясу подвязал и пошел к проруби, культя с палкой в снегу застревает — шагать неудобно, но Ефим уперто к берегу движется. А там и лед недалеко. Вот чертовка, хоть бы не утопла, рядом-то никого. Эх, опять, поди ж ты, сети рваны будут…
А прорубь-то подмерзла — мороз сильный. Верещит девка, ручками по льду бьет, как живая-то еще? Космы черные во все стороны разметались, местами затвердели и слиплись, бьются, хрустят — подмерзли как ледышки. Лицо бледное, губы синие, еле шевелятся, а изо рта уже не визг, а хрип нечеловеческий, глаза как у мертвеца — затуманенные и бледные.
Раздалось позади дикое неистовое ржание. Кони в поводу хрипели и рвались, напрочь отказываясь приближаться к покрытой льдом реке и продолжая топтать копытами снег — а за хозяином идти хочется. Хочется, да только боязно. Ефим обернулся на свою захудалую телегу, сощурился, медленно выдыхая клубы пара на морозный воздух, а затем вновь побрел к проруби. Она уж недалече…
— Ох, нежели сети мне попортила, я тебя прям тута порешаю… — рыкнул Ефим, хватая визгунью за тонкую руку.
Она взглянула на него устало и обреченно, да и глаза закрыла.
Поднатужился Ефим, достал топорик, лед подколол, да подхватил девицу под ручки, на себя тягая. Вышло тело бледное, обмороженное, потянулся длинный хвост чешуйчатый. Кряхтел-кряхтел Ефим, да и вытащил ее, а она уж бездыханная, плавник на льду только трепыхнулся, да и остановился — примерзать уж начал. В сети-то запуталась, а выбраться уже не смогла — крепкая ловушка, особливо на морозе — лед схватит, так сразу смерть.
Посидел Ефим немного, отдышался, лоб протер да достал мешок, веревку с пояса отвязав. Подхватил русалку, запихнул в мешок холодный и, взвалив на спину, медленно к саням поковылял.
— Да уймитесь вы, окаянные! — уже у саней прикрикнул на коней Ефим. — Только вас тут не хватало. В ушах вона уже звенит. А ну цыц!
Подтянул мешок за собой в сани, взял вожжи, стегнул по коням, да и двинулся домой. Сам едет и ухмыляется, на мешок оглядывается и думы свои думает.
Дома дети повеселели, запрыгали, только «рыбу» не видели, а впрочем, как и всегда.
В сенях еще Ефим ее из мешка выбросил. Глухо тяжелый хвост об доски стукнулся, шлепнулся плавник подмерзлый, а чешуя только так в разные стороны разлетелась.
Работы в деревне для него не находилось — Ефим наш хромоногий был, а точнее — без одной ноги. Кое-как палку ставил, да ковылял на подработки, которые некоторые сердобольные ему давали. Детей как-то кормить надо было. Как жена погибла, так он все потерял — и ее, и хозяйство, и ногу… Нелюдим стал, неразговорчив, ничего никому не рассказывал, так что… что там и как у Ефима делается — никто не ведал.
А в это морозное январское утро дети с печи повыкатывались, рубахи истрепанные теребят, хнычут — есть просят. Совсем исхудали — кожа да кости, работать пока не могут — совсем малята. Старшой вроде помочь напрашивается, да куда там… топор вон в ручонках удержать не может. Дай бог еще пару годков дотянуть, а там полегче станет.
Нахмурившись, Ефим к культе правой палку привязал, тканью мягкой обмотал, мешковину поверх еще наложил, веревкой повязал, да и в валенок сунул, а на вторую ногу носок весь штопанный — тоже валенок нацепил. Полушубок накинул, а варежки в карман.
Дети примолкли, смекнули одно — тятька на рыбалку поехал.
Давно уж он ухой их кормит, хоть без хлеба, а все одно — мясо, хоть и тиною странно попахивает. Только в животах их приятно урчит, когда тятька с котелком возится.
Дал наказ детям Ефим тихо сидеть. Двери все закрыл накрепко, а сам с сарая мешок захватил, да поискал веревку покрепче. Постоял у двора, подумал, будто рыкнул в зловеще — может, вспомнил что, потом вывел коней старых с гривой седой, а сам, похрамывая, в сани завалился.
Едет по деревне, а бабки по пути оглядываются, пальцем тыкают, головой качают, мол, опять Ефимка умом тронулся — покатил неведома куда. Лучше б Никитишне сундуки починил, она б нашла бедным мальцам Ефима гостинца. Дети голодные, а Ефим все ленится, с каждым годом мало работы берет, все смурнее да злее становится. Что ж отпрысками-то его будет? Не иначе — сбрендил.
А Ефим к реке едет — будто не видит и не слышит ничего. Нет нужды сплетни бабские слушать.
Вон и в проруби бабий визг опять. Достиралась, поди, молодуха. Провалилась и не выбраться. Токма к бережку поближе хотел, только кони в снег уперлись. Фырчат, хрипят, слюной брызжут, а ближе не идут. Пар из ноздрей валит, глаза испуганные, гривами трясут, мол: надо тебе, хозяин, вот ты и иди, а нас оставь, где стоим.
Выругался Ефим тихонько, достал мешок, веревкой по поясу подвязал и пошел к проруби, культя с палкой в снегу застревает — шагать неудобно, но Ефим уперто к берегу движется. А там и лед недалеко. Вот чертовка, хоть бы не утопла, рядом-то никого. Эх, опять, поди ж ты, сети рваны будут…
А прорубь-то подмерзла — мороз сильный. Верещит девка, ручками по льду бьет, как живая-то еще? Космы черные во все стороны разметались, местами затвердели и слиплись, бьются, хрустят — подмерзли как ледышки. Лицо бледное, губы синие, еле шевелятся, а изо рта уже не визг, а хрип нечеловеческий, глаза как у мертвеца — затуманенные и бледные.
Раздалось позади дикое неистовое ржание. Кони в поводу хрипели и рвались, напрочь отказываясь приближаться к покрытой льдом реке и продолжая топтать копытами снег — а за хозяином идти хочется. Хочется, да только боязно. Ефим обернулся на свою захудалую телегу, сощурился, медленно выдыхая клубы пара на морозный воздух, а затем вновь побрел к проруби. Она уж недалече…
— Ох, нежели сети мне попортила, я тебя прям тута порешаю… — рыкнул Ефим, хватая визгунью за тонкую руку.
Она взглянула на него устало и обреченно, да и глаза закрыла.
Поднатужился Ефим, достал топорик, лед подколол, да подхватил девицу под ручки, на себя тягая. Вышло тело бледное, обмороженное, потянулся длинный хвост чешуйчатый. Кряхтел-кряхтел Ефим, да и вытащил ее, а она уж бездыханная, плавник на льду только трепыхнулся, да и остановился — примерзать уж начал. В сети-то запуталась, а выбраться уже не смогла — крепкая ловушка, особливо на морозе — лед схватит, так сразу смерть.
Посидел Ефим немного, отдышался, лоб протер да достал мешок, веревку с пояса отвязав. Подхватил русалку, запихнул в мешок холодный и, взвалив на спину, медленно к саням поковылял.
— Да уймитесь вы, окаянные! — уже у саней прикрикнул на коней Ефим. — Только вас тут не хватало. В ушах вона уже звенит. А ну цыц!
Подтянул мешок за собой в сани, взял вожжи, стегнул по коням, да и двинулся домой. Сам едет и ухмыляется, на мешок оглядывается и думы свои думает.
Дома дети повеселели, запрыгали, только «рыбу» не видели, а впрочем, как и всегда.
В сенях еще Ефим ее из мешка выбросил. Глухо тяжелый хвост об доски стукнулся, шлепнулся плавник подмерзлый, а чешуя только так в разные стороны разлетелась.
Страница 1 из 2
