Утро в Ефимовской избе вновь не задалось. Впрочем, как и весь этот страшный год, в котором Ефим едва справлялся с голодными ртами своей семьи.
Добавить в моё избранное
4 мин, 48 сек 151
Пахнуло сразу сыростью, тиной и водорослями будто подгнившими, залежалыми.
Прикрыл Ефим нос рукавом, да схватил свой топор.
— Думаешь, забыл я, что вы с Дуняшкой моей сделали? Думаешь, то от хорошей жизни делаю? Думаешь, сбрендил? — шептал Ефим, а глаза злобой наполнялись. — Может, так вот оно, только как вы мою жену пожрали, так и я вас изведу, дуры хвостатые. Ели ее — улыбалися, так и детям моим от ухи сегодня радостно. Это вам за жену мою, а это за то, что ногу мою оттяпали, пропади пропадом отродье ваше!
Взмахнул он топром раз, взмахнул два — так и махался, пока злая пелена с глаз не спала.
Трещат в печи дрова, печь обшарпанная греется, а огонек котелок большой лижет, пар из котелка — в разные стороны.
Дети повизгивают, ложки уж держат, а Ефим в углу сидит, валенки сушит, да ногу разминает, с культи тряпье снимает — болит она, долго ходить невмоготу уж.
Ну, ничего, старшой подрастет, на поля пойдет, девчонка вырастет — всяко порядок будет. Токма к реке ее не подпустит Ефим, пока весь род русалочий на уху не отправит. Пусть народ смеется, а лучше — стороной обходит, пока он дела свои делает.
Одно только Ефим знает, всякой русалке не то приписывают, одно ей только место — в котелке Ефимовском.
Прикрыл Ефим нос рукавом, да схватил свой топор.
— Думаешь, забыл я, что вы с Дуняшкой моей сделали? Думаешь, то от хорошей жизни делаю? Думаешь, сбрендил? — шептал Ефим, а глаза злобой наполнялись. — Может, так вот оно, только как вы мою жену пожрали, так и я вас изведу, дуры хвостатые. Ели ее — улыбалися, так и детям моим от ухи сегодня радостно. Это вам за жену мою, а это за то, что ногу мою оттяпали, пропади пропадом отродье ваше!
Взмахнул он топром раз, взмахнул два — так и махался, пока злая пелена с глаз не спала.
Трещат в печи дрова, печь обшарпанная греется, а огонек котелок большой лижет, пар из котелка — в разные стороны.
Дети повизгивают, ложки уж держат, а Ефим в углу сидит, валенки сушит, да ногу разминает, с культи тряпье снимает — болит она, долго ходить невмоготу уж.
Ну, ничего, старшой подрастет, на поля пойдет, девчонка вырастет — всяко порядок будет. Токма к реке ее не подпустит Ефим, пока весь род русалочий на уху не отправит. Пусть народ смеется, а лучше — стороной обходит, пока он дела свои делает.
Одно только Ефим знает, всякой русалке не то приписывают, одно ей только место — в котелке Ефимовском.
Страница 2 из 2
