Морок

Гудок взвыл протяжно и дико, визг тормозящего поезда гулко повис во мгле. Мимо меня к выходу продвинулась проводница, открыла дверь, откинула лестницу.

— Солорьево! — словно копируя гудок, крикнула женщина, но никто кроме меня сходить не собирался.

— Куда ж ты, в такую рань-то? — участливо поинтересовалась она, когда я уже спустился на проросший сорняками песок станции.

— К деду, крышу чинить, — как-то односложно прозвучал мой ответ. На этом разговор сам собой завял, поезд тронулся, и я остался один под агонизирующим фонарем в молочной мгле. Трава скользила под ногами, ветки били по лицу, но тропинка все же не ускользала от глаз. Почему-то теперь мне стало невыразимо жутко, и тревога наполнила мой ум. Я с болезненной ясностью вспоминал все подробности своего разговора с дедом. Вспоминал его хриплый, усталый голос, вспоминал ещё, что звонил он со станции, хотя последнее сейчас было совершенно неважно. Здесь я не был уже давно, обычно навещать деда ездил отец, но в этом году дело доверили мне.

В холоде тумана вдруг явственно проступили очертания деревни. Всего шесть дворов, слепленные в кучу посреди зарaстающих лесом полей. Я без труда нашёл нужный дом — что-то словно подсказывало, куда идти. Внутри было пусто, хотя чувствовалось, что ещё недавно кто-то здесь был. Печь кашляла языками пламени, на столе расположилась свеже начищенная двустволка. Я твёрдо решился дождаться деда. Почему-то я знал, что из дома мне лучше не выходить. Однако время шло, после полубессоной ночи, холода, а затем тепла, тянуло спать… На наручных часах обозначилась полночь. Проснуться было сложно и, кажется, можно было бы уже спокойно спать дальше, но внезапно на крыльце послышались шаги. Тяжёлые и лёгкие, крадущиеся. И я понимал, что они явно не пренадлежали деду с его шаркающей походкой. Животные инстинкты заставили меня забиться в угол возле остывшей печи и задержать дыхание. Стало невероятно тихо, даже сердце моё как будто остановилось.

И в наступившей тишине я с ужасом услышал переговаривающиеся на крыльце голоса. Первый — хриплый, донельзя похожий на голос деда — проговорил:

— В доме человек. Мы не можем войти.

Второй, шелестящий, как листва по сухому гравию, ответил:

— Попроси его впустить тебя. Нам нужна кровь, нам нужно мясо, нам нужны его кости!

Тут же в окошко напротив меня постучали. Рука была тщательно скрыта рукавицей и почти целиком упрятана в рукав. Следом за стуком раздался голос… Голос моего деда, который произнёс со знакомой мне усталой интонацией:

— Сашка, дай я войду… Не держи уж деда на холоде.

Против воли я отозвался, выговаривая первые попавшиеся слова:

— Не заперто же, чего спрашивать?

Но дед по ту сторону упорствовал и всё спрашивал, можно ли войти. Но меня преследовала отчаянная мысль — нельзя вот так просто ответить: «Bойди!», — что-то страшное тогда случится и уже решительно ничего нельзя будет исправить. Так продолжалось до самого утра, когда я, уже совершенно без сил, забылся прижимая к груди взятое со стола ружье.

Проснулся я от огoлтелого стука в наружную дверь. Кругом повисла полная, возведенная в абсолют, тишина. И только этот стук безумной барабанной дробью врывался в уши, оглушая и даже, неведомым образом, ослепляя меня.

Проверив патроны в обоих стволах я двинулся к входной двери. В сенях меня насторожил мерзкий запах, исходивший из подпола. Вчера я его не заметил, но, пожалуй, оно и к лучшему — сейчас он вызывал жутковатые мысли, которые вполне могли оказаться правдой.

Дверь затряслась от града ударов, открывать хотелось все меньше, но ружье и мысль, что незваные гости, судя по всему, просто так добраться до меня не смогут, прибавляли уверенности.

На пороге стоял человек. Я готов был поклялся, что раньше знал его, хотя ни разу не встречался напрямик.

— Так и будешь прятаться? — вдруг спросил человек, и от него повеяло могильным холодом.

— Буду! — грубо ответил я.

— Дед твой тоже так говорил, — человек на крыльце провел изломанным ногтем по своим желтым, невероятно острым на взгляд, зубам — а теперь, вон, радуется, что впустил нас.

— Это кого — нас? — я угрожающе приподнял дуло ружье, попутно оценивая свои перспективы случайно не застрелиться.

— Ты сам-то как думаешь? — последовал ответ — Благо всю ночь под окном у тебя бродили.

Все ночное происшествие вдруг с чудовищной реалистичностью явилось перед моими глазами, я вспомнил слова про кровь, мясо и кости, явно произнесенные голосом того, кто стоял передо мной. Ужас, очевидно, так отразился в моем лице, что собеседник рассмеялся, нахально скалясь мне в лицо, и уже вовсе не человек стоял на пороге дома, но будто оживший мертвец, отрастивший себе мелкие треугольные зубы и два клыка, торчавшие вниз из пасти.

Мутная дымка, до этого густо окутывавшая пространство, вдруг рассеялась, мне стал виден дальний край лесополосы и тусклый блеск рельс.