Морок

— Если бы добраться туда, но можно бы как нибудь дождаться поезда, — подумалось мне. Однако, мой собеседник, уже вернувшийся к нормальному облику, прервал эти мысли новой фразой:

— Смотри, всё ж, как бы тебе в подпол не угодить, — задумчиво протянул он — отец-то твой вон уж год, как там гниёт…

Страхи мои получили вдруг полное подтверждение, и я невольно обернулся, ощущая глухую затхлость и настороженность, царившую вокруг. Слова гостя показались мне, впрочем, довольно глупыми, ведь отца я только недавно видел, и он был жив и абсолютно здоров.

Но в противовес этому в воздухе повисла холодно-льдистая фраза:

— Вам-то с матерью мы глаза отвели, морок наслали. Чтоб не суетились понапрасну. Мне упырей кормить чем-то надо, а тебя, глядишь, на недельку хватит — мне кровь, а им — всё остальное.

Пришедший хищно облизнулся и снова чиркнул ногтем по зубам. В этот же момент палец мой, замерший на спусковом крючке, дрогнул, и один из стволов ружья вдруг кашлянул дымом, посылая в далекий бег звучное эхо. Ружейный дым застлал мне глаза, не давая различить ничего и на шаг впереди, к тому же вновь вернулась вчерашняя мгла, и гость на пoроге, как впрочем и весь остальной мир, растворился, будто его и не было. Среди белесого тумана было жутковато темно. Я крался в в этом тумане, ощупывая воздух ружьём, не видя и не слыша ничего. Казалось, кругом, за пределами туманной мглы, нет ничего, что все сгинуло без следа. Вдруг мне почудился свет. Приблизилившись, я совершенно точно понял, что он исходил от окон крайнего дома, оттуда же шёл и неясный гул голосов. Не в силах преодолеть любопытство, я заглянул в окно, но мгновенно отпрянул — внутри, за большим, сбитым из потемневших досок, столом, сидел мой сегодняшний гость. Одежды на нем не было, зато кожа приобрела характерный утопленнический оттенок. Ребра прорезывались острыми концами наружу в центре груди, а кошачьи глаза пьяно бродили взглядом по воздуху, ища чего-то невидимого. Вокруг него, так же за столом, расположились четверо, среди них был один, странно похожий на моего деда. Кожа этих была покрыта струпьями, вся зеленилась мшистой гнилью. Волосы — длинные, спутанные, заиндевели плесенью и пылью, а руки у всей компании венчались длинными тонкими когтями. На столе горкой возвышался куль сырого кровящего мяса, которое когтистые чудища пожирали, даже не прожевывая.

Мигом мне вспомнились жуткие дедовы сказки об упырях и бескудах, что прятались в окрестных лесах и болотах. В страхе я кинулся прочь, спотыкаясь в мокрой траве. Ночь душила меня, закупоривала лёгкие влагой, но я бежал, бежал вперёд, потому, что чувствовал — если остановлюсь, то догонят, догонят и будут есть, как те куски мяса на столе…

Не помню, как я очутился на станции, как дождался поезда, как очутился в вагоне. Деньги на билет у меня были, и скоро тепло и свет обволокли меня, как пушистая вата. Хотелось спать, за окном млела туманная ночь. Было спокойно-шумно, колеса ласкво дребезжали, и скоро я заснул.

Меня разбудила проводница. Как-то холодно она сообщила, что мне скоро сходить, и что уже утро. Мне было тепло, но из-за окна явственно несло холодом. В тумане проносились неясные тени деревьев и кустов, где-то вдалеке проглядывал, словно остов морского чудовища, силуэт деревни.

Гудок взвыл протяжно и дико, я вздрогнул, чувствуя неестественную знакомость происходящего. Как загипнотизированный, я пробрался в тамбур и прислонился к стене. Трубно вскрикнула проводница:

— Солорьево!

Вошел в тамбур, a она, глядя мне прямо в лицо, вдруг прошипела:

— Морок все это, Сашка, морок…

Черты её исказились, рот наполнился треугольными зубами… На какой-то миг я узнал бескуда, что говорил со мной вчера… сегодня? — и все сгинуло, закружилось в кровавом тумане, и только серые тощие волки голодным ухом уловили одинокий человеческий крик в белесой туманной ночи…