Мелюзга не чувствовала голода, потому что не помнила настоящей сытости — все война да неурожаи, а вот у Генки каждый вечер плавала перед глазами та краюха хлебца с осколками сахара, которую мать когда-то совала ему перед сном, приговаривая…
Добавить в моё избранное
33 мин, 1 сек 682
Уже почти у самого турдеевского берега бревно его вдруг остановилось, медленно повернулось и, несмотря на испуганные толчки Семена, пошло наискось течения, в стремнину… Те, кто уже выбрались на причал, потеряли языки…
— Пры-ыгай! — заорал милиционер Кутейков. — А вы, эй, лодки тащите, монументы…
Мужики расчухались, заметались по берегу, но все лодки были на замках… Внезапно поднялся сильный ветер, заиграла барашковая волна… Семен, едва удерживаясь на бревне, обреченно закричал что-то, ветер унес его слова…
— Сто-оять! — Кутейков хватился за кобуру, но пистолет тут был не подмога…
— Может, Арбум каку струю пустил… — предположил кто-то.
Кутейков вдруг пьяно зарыдал, рванул на себе рубаху и, отбежав от причала, стал чертить на песке какой-то замысловатый круг.
Мужики решили, что Кутейков от изумления рехнулся, и хотели его вязать, но Санька Тараканов радостно крикнул:
— Вертатся вроде!
Кутейков упал на песок, захрипел; с реки донесся дикий вой Семена — его опять уносило. Кутейков, шатаясь, поднялся; его вырвало. Он стал колотить по кругу, визжа:
— Осло-обо-онь… Осло-обо-онь, чертова сила…
— О-ох… Мамка-то ж его… колдунья была… — вспомнил кто-то.
— Плы-ыветь! — дал сигнал Санька Тараканов.
Кутейков начал харкать кровью, но стоило ему отступиться, как Семена вновь потащило от берега… Кутейков, упрямо мыча, опять бил в круг; кровь шла из его ушей, носа… Большинство мужиков лишь крестились в беспамятстве, но те, кто посмелее, уже сбивали камнями замки с лодок…
Семена успели спасти — бревно его тут же камнем ушло под воду, а сам он повалился на дно лодки и захохотал…
После этой истории Семен долго маялся умом, чурался всякой воды — даже от дождя прятался в погреб и пил только густой, вязкий кисель… О Лукерье вспомнили спустя несколько дней, смекнули, что не появлялась она на людях с того самого вечера… В лесу заловили ее сыночка, когда он — хворый, в соплях — копал какие-то коренья, и вытянули из него, что мамка вся побита лежит, будто бы с полатей слетела…
— Так ведьма ж она! — кидались на председателя Прокопия с кольями бабы. — И не сдохнеть, пока всех нас за Озеро да за Федьку свово не изведеть… Гони ты ее, не то сами забьем!
Прокопий с хохотом палил из маузера и издевался над неграмотной женской массой:
— Где у Маркса — Энгельса про ведьм сказано… Шишиги, темность, сволота подкулацка! Нету такого явления в революционном сегодня, категорично нету! И разнарядки на ведьм как на врагов народа не поступало!
— А береза сохнеть? Ведь сохнеть? — рыдая, кинулась ему на грудь жена Авдотья.
— Факт имеет место, — Прокопий погрустнел и спрятал маузер.
По весне на их подворье неожиданно зло и пышно зашлась зеленью береза, посаженная дедом Терентьевым в день рождения Прокопия, а потом вдруг начала сохнуть. Примета была плохая, — Авдотья, прежде румяная и горластая председателева барынька, стихла и потеряла сон; к березе звали агронома, окапывали ее по науке, поливали растворами — все без толку…
Прокопий неловко чмокнул жену и, шаркая затяжелевшими ногами, потащился к Лукерье.
— Кончай, значит, свои штуки-дрюки! — строго, но вежливо предупредил он. — Статьи по тебе нету, а то б за срыв атеизму в колхозе…
— Ой, Прокопьюшка! — слабо застонала, приподнялась с лавки Лукерья. — Ой, моряна никак не дуить, мене силы не несеть… Хошь бы ты дал бабке водицы глоточек али молочка крыночку — жолту пеночку!
— Опять? — обиделся Прокопий и на всякий случай вытащил маузер. — Я ж агитирую в твою дурью башку, колхозница Рожнова, что, значит, я один тебе заступа, коли нету такой статьи, а то ведь бабье давно желает кольями-то… Выделяю тебе неделю сроку, чтобы встать на рельсы новой жизни, а ежели нет — первая ты кандидатура на переселенческий момент…
— И понесе мою душеньку за моря-окияны, за болота окаянны, за реконьки быстры, за озера чисты… — задумчиво пропела Лукерья и вдруг зыркнула на Прокопия так, что у того сердце захолонулось. — Ах, паскуда… Так вели Авдотье-то молочка снести…
— Тьфу! — Прокопий стряхнул оторопь и выскочил к бабам на крыльцо. — Чего устроили тута февральску революцию? — рявкнул он. — А ну, по домам, щас всех заарестую за буржуйску агитацию…
Назавтра из колхозного стада исчезла корова по кличке Чемберленша. Числилась она, конечно, колхозной, но Авдотья Терентьева и доила ее сама, таская все молоко в дом, и держали Чемберленшу в отдельном загончике, и писали ее рекордсменкой, чтобы кормить по спецнорме… Пастух Санька Тараканов то божился, то клялся новеньким партбилетом, что перед деревней учел всех коров — Чемберленша была в стаде, еще рогатила свою вечную соперницу Чалую… Тараканова арестовали и заперли в подполе сельсовета; милиционер Кутейков возглавил первый поисковый отряд, Прокопий — второй, и оба отряда, разойдясь от Морошковой поляны, стали прочесывать выгоны, луга, лес аж до самых Тихих болот.
— Пры-ыгай! — заорал милиционер Кутейков. — А вы, эй, лодки тащите, монументы…
Мужики расчухались, заметались по берегу, но все лодки были на замках… Внезапно поднялся сильный ветер, заиграла барашковая волна… Семен, едва удерживаясь на бревне, обреченно закричал что-то, ветер унес его слова…
— Сто-оять! — Кутейков хватился за кобуру, но пистолет тут был не подмога…
— Может, Арбум каку струю пустил… — предположил кто-то.
Кутейков вдруг пьяно зарыдал, рванул на себе рубаху и, отбежав от причала, стал чертить на песке какой-то замысловатый круг.
Мужики решили, что Кутейков от изумления рехнулся, и хотели его вязать, но Санька Тараканов радостно крикнул:
— Вертатся вроде!
Кутейков упал на песок, захрипел; с реки донесся дикий вой Семена — его опять уносило. Кутейков, шатаясь, поднялся; его вырвало. Он стал колотить по кругу, визжа:
— Осло-обо-онь… Осло-обо-онь, чертова сила…
— О-ох… Мамка-то ж его… колдунья была… — вспомнил кто-то.
— Плы-ыветь! — дал сигнал Санька Тараканов.
Кутейков начал харкать кровью, но стоило ему отступиться, как Семена вновь потащило от берега… Кутейков, упрямо мыча, опять бил в круг; кровь шла из его ушей, носа… Большинство мужиков лишь крестились в беспамятстве, но те, кто посмелее, уже сбивали камнями замки с лодок…
Семена успели спасти — бревно его тут же камнем ушло под воду, а сам он повалился на дно лодки и захохотал…
После этой истории Семен долго маялся умом, чурался всякой воды — даже от дождя прятался в погреб и пил только густой, вязкий кисель… О Лукерье вспомнили спустя несколько дней, смекнули, что не появлялась она на людях с того самого вечера… В лесу заловили ее сыночка, когда он — хворый, в соплях — копал какие-то коренья, и вытянули из него, что мамка вся побита лежит, будто бы с полатей слетела…
— Так ведьма ж она! — кидались на председателя Прокопия с кольями бабы. — И не сдохнеть, пока всех нас за Озеро да за Федьку свово не изведеть… Гони ты ее, не то сами забьем!
Прокопий с хохотом палил из маузера и издевался над неграмотной женской массой:
— Где у Маркса — Энгельса про ведьм сказано… Шишиги, темность, сволота подкулацка! Нету такого явления в революционном сегодня, категорично нету! И разнарядки на ведьм как на врагов народа не поступало!
— А береза сохнеть? Ведь сохнеть? — рыдая, кинулась ему на грудь жена Авдотья.
— Факт имеет место, — Прокопий погрустнел и спрятал маузер.
По весне на их подворье неожиданно зло и пышно зашлась зеленью береза, посаженная дедом Терентьевым в день рождения Прокопия, а потом вдруг начала сохнуть. Примета была плохая, — Авдотья, прежде румяная и горластая председателева барынька, стихла и потеряла сон; к березе звали агронома, окапывали ее по науке, поливали растворами — все без толку…
Прокопий неловко чмокнул жену и, шаркая затяжелевшими ногами, потащился к Лукерье.
— Кончай, значит, свои штуки-дрюки! — строго, но вежливо предупредил он. — Статьи по тебе нету, а то б за срыв атеизму в колхозе…
— Ой, Прокопьюшка! — слабо застонала, приподнялась с лавки Лукерья. — Ой, моряна никак не дуить, мене силы не несеть… Хошь бы ты дал бабке водицы глоточек али молочка крыночку — жолту пеночку!
— Опять? — обиделся Прокопий и на всякий случай вытащил маузер. — Я ж агитирую в твою дурью башку, колхозница Рожнова, что, значит, я один тебе заступа, коли нету такой статьи, а то ведь бабье давно желает кольями-то… Выделяю тебе неделю сроку, чтобы встать на рельсы новой жизни, а ежели нет — первая ты кандидатура на переселенческий момент…
— И понесе мою душеньку за моря-окияны, за болота окаянны, за реконьки быстры, за озера чисты… — задумчиво пропела Лукерья и вдруг зыркнула на Прокопия так, что у того сердце захолонулось. — Ах, паскуда… Так вели Авдотье-то молочка снести…
— Тьфу! — Прокопий стряхнул оторопь и выскочил к бабам на крыльцо. — Чего устроили тута февральску революцию? — рявкнул он. — А ну, по домам, щас всех заарестую за буржуйску агитацию…
Назавтра из колхозного стада исчезла корова по кличке Чемберленша. Числилась она, конечно, колхозной, но Авдотья Терентьева и доила ее сама, таская все молоко в дом, и держали Чемберленшу в отдельном загончике, и писали ее рекордсменкой, чтобы кормить по спецнорме… Пастух Санька Тараканов то божился, то клялся новеньким партбилетом, что перед деревней учел всех коров — Чемберленша была в стаде, еще рогатила свою вечную соперницу Чалую… Тараканова арестовали и заперли в подполе сельсовета; милиционер Кутейков возглавил первый поисковый отряд, Прокопий — второй, и оба отряда, разойдясь от Морошковой поляны, стали прочесывать выгоны, луга, лес аж до самых Тихих болот.
Страница 4 из 10
