Мелюзга не чувствовала голода, потому что не помнила настоящей сытости — все война да неурожаи, а вот у Генки каждый вечер плавала перед глазами та краюха хлебца с осколками сахара, которую мать когда-то совала ему перед сном, приговаривая…
Добавить в моё избранное
33 мин, 1 сек 684
Три дня и три ночи ходили бывалые охотники, но не нашли ни следа, ни поломанной веточки, будто по воздуху перенесли Чемберленшу в неведомые края…
— Поставила Лукерья твою корову-то! — шамкали старухи Прокопию. — Сходи, повинись…
— Да не может быть такого факту! — надсадно орал тот. — В болото, что ль, эта падла забрела?
На четвертый день у Тихих болот председателя чуть не задрал медведь — мужики подоспели, когда косолапый уже начал елозить Прокопия по земле. Авдотья, отрыдавшись, к ночи собрала парного молока от Чалой, кое-какой провизии и пошла на поклон к Лукерье. Та долго дивилась такой чести…
— Каждый вечер теперя носи, — велела она и, когда Авдотья радостно кивнула, заслушалась тишью. — Ох, и не слыхать чего-то нынче ни шуршиночки, аж в ушах скрыпит. Погодь, а откель мычание-то? Уж не с Морошковой ли поляны?
Авдотья кинулась к мужу, тот уже натягивал сапоги… Корова стояла с краю поляны — тощая, больная от удоя, трава вокруг нее была сжевана до корней, а главное — лежал под Чемберленшей трехдневный навоз… Прокопий весь измазался, проверяя факт, но ничего придумать не мог — четвертый день на этом месте стояла корова…
— Ты чего-нибудь видал? А твои глаза где были? — допытывался председатель у мужиков, и те в испуге показывали по поляне ходили не раз, коровы не видели..
— Обнаружу гадов — так лично расстреляю! — орал Прокопий. — И Рожнову, даже если не замешана в банде, все одно сдам на переселение как кулацкий фактор по первой же разнарядке!
Ночью Прокопия позвал на двор какой-то странный, дребезжащий голос. Прокопий вышел, зевая, удивленно огляделся: вокруг не было ни души.
Днем голос слыхали и мужики, сопровождавшие председателя на Тихих болотах в поисках тайного схоронища, в котором невидимая банда прятала Чемберленшу.
— Никак Федька Рожнов кличет, — с ужасом признал кто-то.
Прокопий выругался, схватил дробовик и отчаянно полез в бурелом. Мужики едва успели повязать его и, крестясь, изложили общий бунт: боле они в эти гиблые места не ходят, хоть всех зараз порасстреливай…
— Так они ж нарочно издеваются — щас словим гадов! — пытался высвободиться Прокопий. — Пустите, ведь уйдут!
Его отвели обратно в деревню; назавтра Прокопий опять кинулся на поиски, выпустив из подпола Саньку Тараканова и обещав ему амнистию в случае поимки вора.
А береза стала чернеть, теряла последние листочки…
Каждое утро Авдотья выла, валялась у мужа в ногах; он гладил ее, увещевал ласково:
— Ничво, Авдотьюшка, вернулся я живой — нету никакой тут замороки, просто классовый враг озорничает… И имеется задача вывести его на чистую воду…
Прощаясь, он долго глядел на зареванную жену, целовал ее в сухие, жаркие губы…
… Тело Прокопия Терентьева, объеденное лисами, нашли только к ледоставу и совсем не в той стороне, на которую указывал Санька Тараканов и куда, по его словам, звал их, заблудившихся ночью в грозе, скрежещущий голос.
— Пойду я! — Прокопий, улыбнувшись, поднялся, шагнул в темноту — Поздоровкаться, значит, охота… А иначе — мутно мне жить на свете.
Санька не двинулся с места, остался ждать рассвета, а Прокопия, видать, еще помотал, поводил за собой убийца-голос.
После похорон изба Лукерьи Рожновой занялась сразу с четырех углов, и одновременно с ней вспыхнули и сарай, и банька, сработанные еще плотницкой артелью. Толпа баб с дубинками и каменьями ждала сигнала за околицей, жадно выкуркивала на пожар, но из горящей избы мучительно долго никто не появлялся. Вдруг дверь затрещала, рухнула, и к реке прошмыгнула черная лиса с лисенком, а следом…
— А-а-а! — завопил в ужасе народ, кидаясь кто куда: на Лукерьино подворье шагнул из огня белый босой мужик с тлеющими волосами и бородой. Протерев пустые глазницы, он вышел на улицу и, волоча ногу, побрел к Генкиному дому.
— Это ж Федька Рожнов! А-а… Свят, свят, сгинь, нечиста сила! — визжали в беспамятстве обезножевшие бабы.
Наполовину сгоревший Федор встал у Генкиных ворот, поулыбался черным ртом и захромал к избе Ломакиных. Там он позвал Семена дребезжащим голосом. Семен вылез из подпола, пошел, как пьяный, но его успели загородить иконой, не пустили… Подождав немного, Федор отправился к кладбищу, пошатал обелиск Прокопия, оставив паленый след, а потом разыскал свою могилу и грянул оземь, стаял…
Лукерью с сыном нашли на пустыре и гнали до самой Ширшемянки.
— Убирайся, ведьмачка! — орали из толпы. — Су-ука! На-ка, еще вот!
Камень угодил Лукерье в голову — ведьма упала, бабы кинулись топтать ее, кто-то вылил ей на спину дымящуюся смолу… Сыночка ее огрели палкой. Услыхав его жалобный крик, Лукерья очнулась, взвилась и неведомо какой силой растолкала баб… Схватив сыночка за руку, она побежала к воде; молния разрезала небо, и в ее мгновенном свете все видели, как Лукерья с сыном исчезли в водовороте, закружившемся вдруг у самого берега…
— Поставила Лукерья твою корову-то! — шамкали старухи Прокопию. — Сходи, повинись…
— Да не может быть такого факту! — надсадно орал тот. — В болото, что ль, эта падла забрела?
На четвертый день у Тихих болот председателя чуть не задрал медведь — мужики подоспели, когда косолапый уже начал елозить Прокопия по земле. Авдотья, отрыдавшись, к ночи собрала парного молока от Чалой, кое-какой провизии и пошла на поклон к Лукерье. Та долго дивилась такой чести…
— Каждый вечер теперя носи, — велела она и, когда Авдотья радостно кивнула, заслушалась тишью. — Ох, и не слыхать чего-то нынче ни шуршиночки, аж в ушах скрыпит. Погодь, а откель мычание-то? Уж не с Морошковой ли поляны?
Авдотья кинулась к мужу, тот уже натягивал сапоги… Корова стояла с краю поляны — тощая, больная от удоя, трава вокруг нее была сжевана до корней, а главное — лежал под Чемберленшей трехдневный навоз… Прокопий весь измазался, проверяя факт, но ничего придумать не мог — четвертый день на этом месте стояла корова…
— Ты чего-нибудь видал? А твои глаза где были? — допытывался председатель у мужиков, и те в испуге показывали по поляне ходили не раз, коровы не видели..
— Обнаружу гадов — так лично расстреляю! — орал Прокопий. — И Рожнову, даже если не замешана в банде, все одно сдам на переселение как кулацкий фактор по первой же разнарядке!
Ночью Прокопия позвал на двор какой-то странный, дребезжащий голос. Прокопий вышел, зевая, удивленно огляделся: вокруг не было ни души.
Днем голос слыхали и мужики, сопровождавшие председателя на Тихих болотах в поисках тайного схоронища, в котором невидимая банда прятала Чемберленшу.
— Никак Федька Рожнов кличет, — с ужасом признал кто-то.
Прокопий выругался, схватил дробовик и отчаянно полез в бурелом. Мужики едва успели повязать его и, крестясь, изложили общий бунт: боле они в эти гиблые места не ходят, хоть всех зараз порасстреливай…
— Так они ж нарочно издеваются — щас словим гадов! — пытался высвободиться Прокопий. — Пустите, ведь уйдут!
Его отвели обратно в деревню; назавтра Прокопий опять кинулся на поиски, выпустив из подпола Саньку Тараканова и обещав ему амнистию в случае поимки вора.
А береза стала чернеть, теряла последние листочки…
Каждое утро Авдотья выла, валялась у мужа в ногах; он гладил ее, увещевал ласково:
— Ничво, Авдотьюшка, вернулся я живой — нету никакой тут замороки, просто классовый враг озорничает… И имеется задача вывести его на чистую воду…
Прощаясь, он долго глядел на зареванную жену, целовал ее в сухие, жаркие губы…
… Тело Прокопия Терентьева, объеденное лисами, нашли только к ледоставу и совсем не в той стороне, на которую указывал Санька Тараканов и куда, по его словам, звал их, заблудившихся ночью в грозе, скрежещущий голос.
— Пойду я! — Прокопий, улыбнувшись, поднялся, шагнул в темноту — Поздоровкаться, значит, охота… А иначе — мутно мне жить на свете.
Санька не двинулся с места, остался ждать рассвета, а Прокопия, видать, еще помотал, поводил за собой убийца-голос.
После похорон изба Лукерьи Рожновой занялась сразу с четырех углов, и одновременно с ней вспыхнули и сарай, и банька, сработанные еще плотницкой артелью. Толпа баб с дубинками и каменьями ждала сигнала за околицей, жадно выкуркивала на пожар, но из горящей избы мучительно долго никто не появлялся. Вдруг дверь затрещала, рухнула, и к реке прошмыгнула черная лиса с лисенком, а следом…
— А-а-а! — завопил в ужасе народ, кидаясь кто куда: на Лукерьино подворье шагнул из огня белый босой мужик с тлеющими волосами и бородой. Протерев пустые глазницы, он вышел на улицу и, волоча ногу, побрел к Генкиному дому.
— Это ж Федька Рожнов! А-а… Свят, свят, сгинь, нечиста сила! — визжали в беспамятстве обезножевшие бабы.
Наполовину сгоревший Федор встал у Генкиных ворот, поулыбался черным ртом и захромал к избе Ломакиных. Там он позвал Семена дребезжащим голосом. Семен вылез из подпола, пошел, как пьяный, но его успели загородить иконой, не пустили… Подождав немного, Федор отправился к кладбищу, пошатал обелиск Прокопия, оставив паленый след, а потом разыскал свою могилу и грянул оземь, стаял…
Лукерью с сыном нашли на пустыре и гнали до самой Ширшемянки.
— Убирайся, ведьмачка! — орали из толпы. — Су-ука! На-ка, еще вот!
Камень угодил Лукерье в голову — ведьма упала, бабы кинулись топтать ее, кто-то вылил ей на спину дымящуюся смолу… Сыночка ее огрели палкой. Услыхав его жалобный крик, Лукерья очнулась, взвилась и неведомо какой силой растолкала баб… Схватив сыночка за руку, она побежала к воде; молния разрезала небо, и в ее мгновенном свете все видели, как Лукерья с сыном исчезли в водовороте, закружившемся вдруг у самого берега…
Страница 5 из 10
