Город призраков

Я прекрасно прослежу за Угрюмым, если ты позволишь, чтобы мы его доставили на место преступления для проведения следственного эксперимента.

— Прекрасно проследишь, — усмехнулся в черные пушистые усы Гога. — Так же как проследил за Заманским? Когда он нажимал на выключатель.

— Гога, — погрозил ему пальцем Вано. — За Заманского мы оба в ответе. Так что… Поверь, Угрюмый никуда не смоется. Учитывая, что при эксперименте будем мы трое: я, Никита и Угрюмый. И куча зевак уже не сможет помешать ему сбежать. Ты согласен?

— Учитывая, что он никуда бежать и не собирается, — невинно добавил я. — Он же сам признался в убийстве и теперь спит и видит, как усядется на электрический стул. Может быть, об этом он мечтал с самого детства.

Гога отмахнулся от меня как от назойливой мухи-шалуньи. И обратился к Вано. Учитывая, что внешне они были очень похожи, здоровенные кабаны, издающие звуки, напоминающие гудение водосточной трубы. Было похоже, что отношение Гоги к моему другу слегка менялось в сторону потепления. Поэтому я решил понаблюдать их со стороны. Не вмешиваясь и не прерывая этого затяжного, ласкающего слух, мычания.

— Послушай, друг, — обращаясь к Вано загудел Гога. — Но почему тебе могут помешать парочка моих ребят?

— Я прекрасно отношусь к твоим ребятам, — ответила вторая водопроводная труба. — Но ты не учитываешь характер Угрюмого. Этот парень весь в себе. Он скрытен до ненормального. И если на месте будем только мы с Никитой, есть шанс, что он расколется. Тем более он-то понимает, что мы раскрыли дело. К тому же по просьбе его дочери. А твои ребята… Думаю, при них он и рта не раскроет.

Перекинувшись еще парой-другой реплик, две водосточные трубы наконец-то договорились. И вскоре мы втроем вышли из этого печального здания. Я, мой друг Вано и святой мученик Угрюмый.

Конечно, в первую очередь нам нужен был Угрюмый не для следственного эксперимента. Мы просто хотели остаться с ним наедине и в таком месте, где никакой жучок не способен засунуть свой электронный нос в частную беседу.

Но уже по дороге к гостинице (точнее — к месту преступления), когда мы попытались начать разговор. Угрюмый сразу же пресек наши душеспасительные беседы. И на прямой вопрос, зачем он взял вину на себя, он прямо ответил:

— Я сказал правду.

Нам ничего не оставалось, как положиться на задуманный эксперимент и там попытаться словить его на лжи. К тому же накануне мы очень внимательно изучили материалы дела, чтобы ориентироваться, что Угрюмый знает о преступлении, а что — нет.

Перед воротами мы резко притормозили. Я широко открыл массивные железные двери, пропуская Угрюмого вперед.

— Ваш выход, артист, — с пафосом сказал я. — Теперь вы нам и покажете, как пришили несчастного адвоката.

Угрюмый спокойно прошел вперед. И уверенно направился к месту преступления. Для преступника он вел себя уж слишком хладнокровно.

Он остановился точно на том месте, где лежал убитый адвокат. Этого и следовало ожидать, поскольку именно здесь его и подловила чета Кис-Кис.

— Значит вы поджидали адвоката у ворот и, увидев его, подкрались и задушили? — начал допрос мой товарищ.

Угрюмый пожал плечами. И уверенно ответил.

— Зачем у ворот? Я поджидал его у этого дерева. Я видел, как он прошел в гостиницу через черный ход, видимо, направляясь к Заманскому, и стал ждать, когда он выйдет обратно. Он и вышел. Я на него и напал.

— По всей видимости, у вас была веская причина убить его? Он вас шантажировал?

— Да. Именно так и было. Он шантажировал меня тем, что грозился расскажет все моей дочери. Ну, о связи моей жены и Заманского.

— Вы ведь об этой связи знали давно.

Угрюмый молча кивнул. И отвел взгляд.

— Мне неприятно говорить на эту тему. Я убил адвоката. И давайте с этим покончим.

— В таком случае, почему вы сразу отрицали это?

— Не знаю… Ну, скорее я рассчитывал на случай. Я думал, вы ничего не докажете.

— Против вас и не было явных улик. И логичнее, чтобы вы обрадовались, узнав, что вместо вас засудят Заманского. Вы, видимо, не питаете к нему самых лучших чувств.

Он опять утвердительно кивнул. У него на все был готов ответ.

— В начале я так и подумал. Возможно, подсознательно я мечтал, чтобы засудили Заманского. Но потом… Сегодня утром, когда я узнал, что якобы все улики против него Я почувствовал вину. Моя ненависть к нему в любом случае несравнима с моей совестью. Я бы не смог спокойно жить, зная, что невиновный — в тюрьме. Поэтому я выбрал правду, вместо вечного чувства вины. В общем, я раскаялся.

Разговаривать с Угрюмым было невыносимо тяжело. Он говорил уверенно, твердо и спокойно. Настолько правдиво глядя на нас своими честными глазами. Что мне на миг показалось. А почему бы и нет? Мы с Вано переглянулись. И по его глазам я понял, что он не верил ни единому слову Угрюмого.