Однажды к некому богачу подошла нищая старуха, упала на колени прямо в уличную пыль и протянула раскрытую ладонь. Дело было в одном из городков южноамериканского континента, куда богач приехал на переговоры.
Добавить в моё избранное
21 мин, 44 сек 455
Неотрывно смотрел он на бледное искусно подрумяненное лицо мертвой дочери, и вдруг показалось ему, что ресницы ее слегка дрогнули, а склеенные губы пошевелились.
Девушка как будто бы сглотнула и поморщилась, словно от боли. Старик не верил своим глазам — он забыл и о печальных размышлениях, и о странной старухе, которая, должно быть, все еще находилась в склепе, и вообще обо всем. Существовал только он и Аннабель, которая вопреки законам мира, знакомого старику, начала просыпаться. За долгие годы, что ее тело провело в тайном склепе, он забыл и о том, что такое нежность, и уж тем более о том, как она может быть проявлена.
Дочери наконец удалось распахнуть глаза — усилие ослабевших за годы мышц выиграло у хирургического клея. Взгляд Аннабель был совсем не таким, как запомнилось отцу, — не ясным и теплым — а пустым, как у силиконового манекена из дорогой витрины. И расфокусированным каким то. Будь это чужой человек, старик испугался бы, но это же Аннабель, родная, любимая младшая дочка, давно мертвая. Он дышать боялся — а вдруг все это мерещится, не спугнуть бы, ибо иллюзия все равно слаще мира, в котором он вынужден жить уже столько лет.
Происходившее завораживало — как будто бы на его глазах распускался сказочный цветок, ядовитое и удивительно прекрасное растение, как большая венерина мухоловка, пожирающая плоть. Вот и подкрашенные губы расклеились, красавица тяжело вздохнула, и старику показалось, что изо рта у нее пахнет пылью, тиной и немного спекшейся кровью, — как будто ее нутро пропитанными кровью тряпками набили.
Она повернула голову — сухо треснули позвонки, но девушка даже не поморщилась, — и наконец их взгляды встретились. Но ни радости узнавания, ни удивления, ни испуга не было на ее спокойном белом лице. Красавица расправила сложенные на груди руки и потянулась к отцу — у того в голове промелькнуло, что дочь еще не знает о случившемся с ее пальцем, о том, что плотные кружевные перчатки надеты на нее не просто так, а чтобы скрыть изуродованную руку. Что она теперь скажет, не будет ли сердиться, что он не сохранил красоту ее плоти?
Отвердевшие руки заключили его в объятия, и старик почувствовал горячие слезы на щеках, хоть до того был уверен, что вообще не умеет плакать. Кажется, он что то шептал, и вдруг ему стало трудно дышать, он даже сначала не понял, что случилось. Белые руки — кружево длинных перчаток царапало его кожу — сомкнулись на шее старика, сдавили с нечеловеческой, потусторонней силой.
Об этом случае потом долго писали газеты. К этому дому потом водили нелегальные ночные экскурсии. «Самые жуткие места нашего города» или что то в этом роде. Еще бы — миллиардер много лет держал труп собственной дочери в специально построенном подвальном холодильнике. Столько лет жил с этим мрачным секретом и умер, не расплескав его, — умер там же, в подвале, рядом с гробом ложем.
Причину смерти, кстати, врачи сочли странной. Стремительный отек Квинке — старик, видно, и сам не понял, почему вдруг его горло превратилось в непроходимую соломинку, почему такой естественный процесс — дыхание — стал невозможным. При этом на лице переставшего дышать старика навсегда застыло выражение удивленного счастья — словно он увидел родное лицо после долгой разлуки. Или еще какое то чудо.
Но ведь никого рядом не было. Ничьих следов в доме не нашли. Только сам богач, ну и дочка его умершая — Спящая Красавица, как тут же назвала девушку падкая на пафос желтая пресса.
Девушка как будто бы сглотнула и поморщилась, словно от боли. Старик не верил своим глазам — он забыл и о печальных размышлениях, и о странной старухе, которая, должно быть, все еще находилась в склепе, и вообще обо всем. Существовал только он и Аннабель, которая вопреки законам мира, знакомого старику, начала просыпаться. За долгие годы, что ее тело провело в тайном склепе, он забыл и о том, что такое нежность, и уж тем более о том, как она может быть проявлена.
Дочери наконец удалось распахнуть глаза — усилие ослабевших за годы мышц выиграло у хирургического клея. Взгляд Аннабель был совсем не таким, как запомнилось отцу, — не ясным и теплым — а пустым, как у силиконового манекена из дорогой витрины. И расфокусированным каким то. Будь это чужой человек, старик испугался бы, но это же Аннабель, родная, любимая младшая дочка, давно мертвая. Он дышать боялся — а вдруг все это мерещится, не спугнуть бы, ибо иллюзия все равно слаще мира, в котором он вынужден жить уже столько лет.
Происходившее завораживало — как будто бы на его глазах распускался сказочный цветок, ядовитое и удивительно прекрасное растение, как большая венерина мухоловка, пожирающая плоть. Вот и подкрашенные губы расклеились, красавица тяжело вздохнула, и старику показалось, что изо рта у нее пахнет пылью, тиной и немного спекшейся кровью, — как будто ее нутро пропитанными кровью тряпками набили.
Она повернула голову — сухо треснули позвонки, но девушка даже не поморщилась, — и наконец их взгляды встретились. Но ни радости узнавания, ни удивления, ни испуга не было на ее спокойном белом лице. Красавица расправила сложенные на груди руки и потянулась к отцу — у того в голове промелькнуло, что дочь еще не знает о случившемся с ее пальцем, о том, что плотные кружевные перчатки надеты на нее не просто так, а чтобы скрыть изуродованную руку. Что она теперь скажет, не будет ли сердиться, что он не сохранил красоту ее плоти?
Отвердевшие руки заключили его в объятия, и старик почувствовал горячие слезы на щеках, хоть до того был уверен, что вообще не умеет плакать. Кажется, он что то шептал, и вдруг ему стало трудно дышать, он даже сначала не понял, что случилось. Белые руки — кружево длинных перчаток царапало его кожу — сомкнулись на шее старика, сдавили с нечеловеческой, потусторонней силой.
Об этом случае потом долго писали газеты. К этому дому потом водили нелегальные ночные экскурсии. «Самые жуткие места нашего города» или что то в этом роде. Еще бы — миллиардер много лет держал труп собственной дочери в специально построенном подвальном холодильнике. Столько лет жил с этим мрачным секретом и умер, не расплескав его, — умер там же, в подвале, рядом с гробом ложем.
Причину смерти, кстати, врачи сочли странной. Стремительный отек Квинке — старик, видно, и сам не понял, почему вдруг его горло превратилось в непроходимую соломинку, почему такой естественный процесс — дыхание — стал невозможным. При этом на лице переставшего дышать старика навсегда застыло выражение удивленного счастья — словно он увидел родное лицо после долгой разлуки. Или еще какое то чудо.
Но ведь никого рядом не было. Ничьих следов в доме не нашли. Только сам богач, ну и дочка его умершая — Спящая Красавица, как тут же назвала девушку падкая на пафос желтая пресса.
Страница 6 из 6
