Однажды к некому богачу подошла нищая старуха, упала на колени прямо в уличную пыль и протянула раскрытую ладонь. Дело было в одном из городков южноамериканского континента, куда богач приехал на переговоры.
Добавить в моё избранное
21 мин, 44 сек 454
Даже экономка, столько лет прожившая с богачом бок о бок, не знала, какая именно книга ведет в подвал. А вот странная старуха — знала откуда то.
Все, что оставалось старику, — на негнущихся ногах плестись за ней.
И вот они уже у каменного стола, на котором лежало покрытое инеем тело. В этом году на красавице было красное шелковое платье, и цветы в волосах — красные тоже. При жизни ее считалось, что такой нежной коже и пепельным волосам не идут яркие оттенки, однако теперь цвет одежды подбирался не столько к ее чертам, сколько к интерьеру ее склепа. Богачу нравилось входить в эту комнату и видеть, что все — и стены, и подобие гроба, и девушка — словно часть одной картины.
Сейчас он впервые в жизни чувствовал себя по настоящему беззащитным — как в дурном сне, когда без всяких сложных предысторий вдруг обнаруживаешь себя на городской площади обнаженным, а вокруг толпа, и все смотрят на тебя. Только на этот раз все было намного страшнее — потому что он обнажил перед темнолицей старухой не тело, а самое сокровенное, ту часть души, куда не был вхож никто из живущих. Она появилась неизвестно откуда и единственное, чем он по настоящему дорожил, отняла. Все эти годы старик ведь говорил с дочкой как с живой. Сначала — с болью и досадой, а потом, смирившись и перенастроившись, он сделал из мертвой красавицы воображаемого собеседника, того самого невидимого друга, которым в детстве часто обзаводятся мечтательные тихони. Не просто замороженный кусок мяса, который стал таковым, как только его пределы покинула душа. Нет, настоящий собеседник — старик обращался к дочери и словно слышал ее голос, отвечающий ему. Это был его друг.
Но сейчас миллиардер взглянул на девушку глазами старухи и видел лишь то, что увидел бы любой посторонний, переступивший порог этой комнаты, — холод и равнодушие мертвого тела. Эти руки, спрятанные в кружевные перчатки, никогда и никого не обнимут больше, эти подкрашенные губы не будут улыбаться при взгляде на чье то лицо, эти запорошенные инеем ресницы не дрогнут. Ничего и никогда не произойдет, и, по сути, эта облаченная в дорогой шелк форма ничем не отличается от килограмма замороженного фарша, который его экономка хранит в соседнем подвале.
Старик увидел, понял, и ему стало страшно — как будто бы только что, спустя много лет после реальной смерти Аннабель, он вдруг осознал, что ее действительно больше нет.
— Я чувствую, когда кому то пора, — с грустью заметила старуха. — Меня за это никогда не любили. Считали, что глаз у меня дурной, что я недобрым словом обрекаю людей на смерть. Но разве можно в действительности повлиять на чью то смерть? Нет, я не предрекала — просто чувствовала и шла на зов. А зачем — сама не знаю.
Старик бессильно опустился на каменный табурет и накрыл рукою сложенные ледяные руки дочери. Вдруг странное чувство появилось — ощущение последнего момента. В юности такое никогда не замечаешь, но с возрастом учишься распознавать вкус «никогда». И заранее чуять его.
В детстве вот как бывало — снимала его мать деревенский домик в какой нибудь далекой области, и проводил он там все лето, а для мальчишки лето — жизнь в миниатюре. И появлялись у него закадычные друзья, и в последние дни августа он, прощаясь, клялся, что отныне они будут неразлучны, и расстояния — ничто для настоящей мужской дружбы. А потом начиналась привычная жизнь, школа, какие то новые впечатления, и уже к октябрю он почти забывал лица тех, кто казался таким важным. И это маленькое «никогда» было для него не трагедией, а естественной частью круговорота бытия.
А с возрастом он стал острее чувствовать вроде бы и неважные для общей линии моменты разлуки. Побывал в Южной Африке, стоял на скале над морем и смотрел, как смешно пингвины скатываются с песчаной горки, — и вдруг пришла мысль, что ему уже под восемьдесят, и поездка была случайной, и послезавтра — рейс в Москву, и он больше никогда не увидит это море с белыми кудрявыми чубчиками на макушках волн. И казалось бы — на что ему сдалось именно это море, уж сколько в жизни его было и чужих стран, и морей, и скал, но почему то вдруг защемило сердце. Так люди относятся к покойным. Был некий человек где то на обочине твоей жизни, и не звонил ты ему почти никогда по доброй воле, а если вдруг случайно где то встречал, улыбался ему тепло и говорил непременное: «А давай как нибудь отобедаем там то, а?» И человек радостно соглашался, и вы расходились, чтобы опять забыть друг о друге на месяцы. И сколько раз забывал ты о дне его рождения, и сколько раз не позвал его на какую то вечеринку, потому что счел его присутствие лишним.
И вдруг ты узнаешь, что этот человек мертв. Приходит приглашение на панихиду или просто случайно кто то сообщает об этом. И что то странное происходит тогда — мысли возвращаются к образу мертвеца, и даже снится он иногда, и как будто бы сожалеешь, что трубка твоего телефона больше не скажет его голосом «привет».
Колени старика подогнулись, он рухнул на пол.
Все, что оставалось старику, — на негнущихся ногах плестись за ней.
И вот они уже у каменного стола, на котором лежало покрытое инеем тело. В этом году на красавице было красное шелковое платье, и цветы в волосах — красные тоже. При жизни ее считалось, что такой нежной коже и пепельным волосам не идут яркие оттенки, однако теперь цвет одежды подбирался не столько к ее чертам, сколько к интерьеру ее склепа. Богачу нравилось входить в эту комнату и видеть, что все — и стены, и подобие гроба, и девушка — словно часть одной картины.
Сейчас он впервые в жизни чувствовал себя по настоящему беззащитным — как в дурном сне, когда без всяких сложных предысторий вдруг обнаруживаешь себя на городской площади обнаженным, а вокруг толпа, и все смотрят на тебя. Только на этот раз все было намного страшнее — потому что он обнажил перед темнолицей старухой не тело, а самое сокровенное, ту часть души, куда не был вхож никто из живущих. Она появилась неизвестно откуда и единственное, чем он по настоящему дорожил, отняла. Все эти годы старик ведь говорил с дочкой как с живой. Сначала — с болью и досадой, а потом, смирившись и перенастроившись, он сделал из мертвой красавицы воображаемого собеседника, того самого невидимого друга, которым в детстве часто обзаводятся мечтательные тихони. Не просто замороженный кусок мяса, который стал таковым, как только его пределы покинула душа. Нет, настоящий собеседник — старик обращался к дочери и словно слышал ее голос, отвечающий ему. Это был его друг.
Но сейчас миллиардер взглянул на девушку глазами старухи и видел лишь то, что увидел бы любой посторонний, переступивший порог этой комнаты, — холод и равнодушие мертвого тела. Эти руки, спрятанные в кружевные перчатки, никогда и никого не обнимут больше, эти подкрашенные губы не будут улыбаться при взгляде на чье то лицо, эти запорошенные инеем ресницы не дрогнут. Ничего и никогда не произойдет, и, по сути, эта облаченная в дорогой шелк форма ничем не отличается от килограмма замороженного фарша, который его экономка хранит в соседнем подвале.
Старик увидел, понял, и ему стало страшно — как будто бы только что, спустя много лет после реальной смерти Аннабель, он вдруг осознал, что ее действительно больше нет.
— Я чувствую, когда кому то пора, — с грустью заметила старуха. — Меня за это никогда не любили. Считали, что глаз у меня дурной, что я недобрым словом обрекаю людей на смерть. Но разве можно в действительности повлиять на чью то смерть? Нет, я не предрекала — просто чувствовала и шла на зов. А зачем — сама не знаю.
Старик бессильно опустился на каменный табурет и накрыл рукою сложенные ледяные руки дочери. Вдруг странное чувство появилось — ощущение последнего момента. В юности такое никогда не замечаешь, но с возрастом учишься распознавать вкус «никогда». И заранее чуять его.
В детстве вот как бывало — снимала его мать деревенский домик в какой нибудь далекой области, и проводил он там все лето, а для мальчишки лето — жизнь в миниатюре. И появлялись у него закадычные друзья, и в последние дни августа он, прощаясь, клялся, что отныне они будут неразлучны, и расстояния — ничто для настоящей мужской дружбы. А потом начиналась привычная жизнь, школа, какие то новые впечатления, и уже к октябрю он почти забывал лица тех, кто казался таким важным. И это маленькое «никогда» было для него не трагедией, а естественной частью круговорота бытия.
А с возрастом он стал острее чувствовать вроде бы и неважные для общей линии моменты разлуки. Побывал в Южной Африке, стоял на скале над морем и смотрел, как смешно пингвины скатываются с песчаной горки, — и вдруг пришла мысль, что ему уже под восемьдесят, и поездка была случайной, и послезавтра — рейс в Москву, и он больше никогда не увидит это море с белыми кудрявыми чубчиками на макушках волн. И казалось бы — на что ему сдалось именно это море, уж сколько в жизни его было и чужих стран, и морей, и скал, но почему то вдруг защемило сердце. Так люди относятся к покойным. Был некий человек где то на обочине твоей жизни, и не звонил ты ему почти никогда по доброй воле, а если вдруг случайно где то встречал, улыбался ему тепло и говорил непременное: «А давай как нибудь отобедаем там то, а?» И человек радостно соглашался, и вы расходились, чтобы опять забыть друг о друге на месяцы. И сколько раз забывал ты о дне его рождения, и сколько раз не позвал его на какую то вечеринку, потому что счел его присутствие лишним.
И вдруг ты узнаешь, что этот человек мертв. Приходит приглашение на панихиду или просто случайно кто то сообщает об этом. И что то странное происходит тогда — мысли возвращаются к образу мертвеца, и даже снится он иногда, и как будто бы сожалеешь, что трубка твоего телефона больше не скажет его голосом «привет».
Колени старика подогнулись, он рухнул на пол.
Страница 5 из 6
