Отношение «зрение — слух» приобрело характер и статус проблемной темы в культуре и философии со времен их возникновения. Конкуренция взгляда и слуха в борьбе за истину превратилась в борьбу за власть над ней. В этой исторической борьбе зрение одержало философскую победу. Знание стало опираться в первую очередь на очевидность, наглядность, ясность и прозрачность. В этой всеобщей визуальной симфонии борьба с взглядом проходила через его отрицание.
Добавить в моё избранное
35 мин, 7 сек 670
Попыткой вернуть былое значение свету выступает усилие Осипа Мандельштама:
В год тридцать первый от рожденья века
Я возвратился, нет — читай насильно
Был возвращен в буддийскую Москву.
… … … … …
Не разбирайся, щелкай, милый кодак.
Покуда глаз — хрусталик кравчей птицы,
А не стекляшка!
Больше светотени —
Еще! Еще! Сетчатка голодна!
Мандельштам фиксирует агонию взгляда, которому всего мало и который в итоге, позднее, преобразится в инстинкт фотографирования. Не зря гиперизобразительность ассоциируется у поэта с буддийскостью. Буддизм онтологически лишает вещи и окружающий мир плотности, представляя основой всего пустоту. Акмеисту Мандельштаму трудно признать реальность тех происходящих в Москве событий, поэтому он и может воспринимать окружающее только как иллюзию, как то, чего на самом деле, по большому счету, — и нет. Если остается одно изображение, то попытка реабилитировать взгляд — это попытка вернуть вещи ее фактурность, объемность, вернуть саму вещь. Это и было общей задачей акмеизма.
26. И. Бродский, как и Мандельштам, фиксирует вещь, но пустоту вокруг вещи видит уже отчетливо, не просто смиряясь с «буддизмом», а сознательно принимая его. «Героизм» Бродского, о котором пишет Ю. М. Лотман, проявляется через письмо. Письмо противостоит пустоте, а тем самым поэт уподобляется Богу, который все видит и за всем наблюдает.«Вампиричность» пушкинского взгляда у Бродского остается, но сам по себе этот взгляд очень слаб, ему требуется письмо:. мы живем, покамест есть прощенье и шрифт…
Дорогая, несчастных
Нет, нет мертвых, живых.
Все — только пир согласных
На их ножках кривых.
Быть Богом — значит продуцировать письмо, постоянно творить вещи из пустоты. Бродский именно творит реальность, и эта реальность первична, в отличие от реальности рукописей Пушкина, которые «можно было и продать». Современное письмо, в отличие от письма классического, заменяет собой жизнь. Письмо становится не только дополнительным элементом или признаком жизни, но и обязательным ее условием.
27. М. Ямпольский цитирует исследователя творчества Кафки: «Его ужас перед едой, ртами и особенно зубами, был… формой жертвы… говорение было пустой тратой того, что должно было быть отжато в письменное слово». Письмо в том его буквальном виде, который представлен через машину исправительной колонии, властвует над человеком полностью, вплоть до смерти. Судилище письма приходит на смену судилищу света и зрелища. Письмо не противостоит ясному внимательному зрению, оно является модификацией желания вампира. Как вампир не может жить без жертвы, так и письмо не добровольно, оно обязательно и неизбежно. Ж. Лиотар пишет о современном человеке как «обреченном на успех». Обреченность касается здесь письма в первую очередь. Голос уступает место письму, а письмо становится инстинктом, без реализации которого современный интеллектуал не мыслит себе жизнь. Автоматизм письма сродни автоматизму кусания вампира, автоматизм письма здесь повторяет ситуацию с автоматизмом (инстинктом) фотографирования.
28. Какая реальность описывается письмом, над какой реальностью письмо властвует и кто является субъектом этой власти? Мы выяснили, что вампир властвует при помощи взгляда, и благодаря вампирической сверхвнимательности мир становится изобразительным по своей сути. Изобразительность просвеченной вещи предполагает безвременную позицию, из которой наблюдается мир. Т. о. безвременье предполагает отсутствие пространства, поскольку вампир пуст и его взгляд просвечивает вещь с любого расстояния. У Гегеля: время есть «для-себя-пространства», и эта первичность времени перед пространством, заложенная в основании европейской метафизики, позволяет вывести вампира подлинным субъектом европейской культуры. Мы также выяснили, что критика (и даже уничтожение) человека в современной философии является общим местом. Позиция пишушего, точка зрения письма становится действительно мета-позицией в отношении реальности. Если взгляд вампира уничтожал время, просвечивая мир, то письмо пытается это время сохранить путем цитирования, отсылок, заимствований. На первый взгляд, письмо оказывается той деятельностью, которая только и может противостоять вампирической жажде. Однако, если мы признали, что итогом укуса вампира является продуцирование вторичных, третичных и т. д. отображений, то и в случае письма происходит то же самое. Добавим, что всякое письмо, в том варианте, до которого его доводит Деррида, предполагает не только цитирование, не только дистанцию временного промежутка между двумя авторами, оставляющими свои следы в гипертексте. Всякое письмо в первую очередь требует читателя, который бы его прочитал, и кем будет автор, отнимающий у читателя время жизни, как не вампиром. Автор напрямую властвует посредством письма, а в мире письма уже не приходится говорить о вещах и предметах, там их просто нет, они заменены знаками и шифрами.
В год тридцать первый от рожденья века
Я возвратился, нет — читай насильно
Был возвращен в буддийскую Москву.
… … … … …
Не разбирайся, щелкай, милый кодак.
Покуда глаз — хрусталик кравчей птицы,
А не стекляшка!
Больше светотени —
Еще! Еще! Сетчатка голодна!
Мандельштам фиксирует агонию взгляда, которому всего мало и который в итоге, позднее, преобразится в инстинкт фотографирования. Не зря гиперизобразительность ассоциируется у поэта с буддийскостью. Буддизм онтологически лишает вещи и окружающий мир плотности, представляя основой всего пустоту. Акмеисту Мандельштаму трудно признать реальность тех происходящих в Москве событий, поэтому он и может воспринимать окружающее только как иллюзию, как то, чего на самом деле, по большому счету, — и нет. Если остается одно изображение, то попытка реабилитировать взгляд — это попытка вернуть вещи ее фактурность, объемность, вернуть саму вещь. Это и было общей задачей акмеизма.
26. И. Бродский, как и Мандельштам, фиксирует вещь, но пустоту вокруг вещи видит уже отчетливо, не просто смиряясь с «буддизмом», а сознательно принимая его. «Героизм» Бродского, о котором пишет Ю. М. Лотман, проявляется через письмо. Письмо противостоит пустоте, а тем самым поэт уподобляется Богу, который все видит и за всем наблюдает.«Вампиричность» пушкинского взгляда у Бродского остается, но сам по себе этот взгляд очень слаб, ему требуется письмо:. мы живем, покамест есть прощенье и шрифт…
Дорогая, несчастных
Нет, нет мертвых, живых.
Все — только пир согласных
На их ножках кривых.
Быть Богом — значит продуцировать письмо, постоянно творить вещи из пустоты. Бродский именно творит реальность, и эта реальность первична, в отличие от реальности рукописей Пушкина, которые «можно было и продать». Современное письмо, в отличие от письма классического, заменяет собой жизнь. Письмо становится не только дополнительным элементом или признаком жизни, но и обязательным ее условием.
27. М. Ямпольский цитирует исследователя творчества Кафки: «Его ужас перед едой, ртами и особенно зубами, был… формой жертвы… говорение было пустой тратой того, что должно было быть отжато в письменное слово». Письмо в том его буквальном виде, который представлен через машину исправительной колонии, властвует над человеком полностью, вплоть до смерти. Судилище письма приходит на смену судилищу света и зрелища. Письмо не противостоит ясному внимательному зрению, оно является модификацией желания вампира. Как вампир не может жить без жертвы, так и письмо не добровольно, оно обязательно и неизбежно. Ж. Лиотар пишет о современном человеке как «обреченном на успех». Обреченность касается здесь письма в первую очередь. Голос уступает место письму, а письмо становится инстинктом, без реализации которого современный интеллектуал не мыслит себе жизнь. Автоматизм письма сродни автоматизму кусания вампира, автоматизм письма здесь повторяет ситуацию с автоматизмом (инстинктом) фотографирования.
28. Какая реальность описывается письмом, над какой реальностью письмо властвует и кто является субъектом этой власти? Мы выяснили, что вампир властвует при помощи взгляда, и благодаря вампирической сверхвнимательности мир становится изобразительным по своей сути. Изобразительность просвеченной вещи предполагает безвременную позицию, из которой наблюдается мир. Т. о. безвременье предполагает отсутствие пространства, поскольку вампир пуст и его взгляд просвечивает вещь с любого расстояния. У Гегеля: время есть «для-себя-пространства», и эта первичность времени перед пространством, заложенная в основании европейской метафизики, позволяет вывести вампира подлинным субъектом европейской культуры. Мы также выяснили, что критика (и даже уничтожение) человека в современной философии является общим местом. Позиция пишушего, точка зрения письма становится действительно мета-позицией в отношении реальности. Если взгляд вампира уничтожал время, просвечивая мир, то письмо пытается это время сохранить путем цитирования, отсылок, заимствований. На первый взгляд, письмо оказывается той деятельностью, которая только и может противостоять вампирической жажде. Однако, если мы признали, что итогом укуса вампира является продуцирование вторичных, третичных и т. д. отображений, то и в случае письма происходит то же самое. Добавим, что всякое письмо, в том варианте, до которого его доводит Деррида, предполагает не только цитирование, не только дистанцию временного промежутка между двумя авторами, оставляющими свои следы в гипертексте. Всякое письмо в первую очередь требует читателя, который бы его прочитал, и кем будет автор, отнимающий у читателя время жизни, как не вампиром. Автор напрямую властвует посредством письма, а в мире письма уже не приходится говорить о вещах и предметах, там их просто нет, они заменены знаками и шифрами.
Страница 9 из 11
