Отношение «зрение — слух» приобрело характер и статус проблемной темы в культуре и философии со времен их возникновения. Конкуренция взгляда и слуха в борьбе за истину превратилась в борьбу за власть над ней. В этой исторической борьбе зрение одержало философскую победу. Знание стало опираться в первую очередь на очевидность, наглядность, ясность и прозрачность. В этой всеобщей визуальной симфонии борьба с взглядом проходила через его отрицание.
Добавить в моё избранное
35 мин, 7 сек 671
29. Вампиричность письма проявляется в публикациях именно писем и переписок, которые позволяют заглянуть в тайники творческой кухни известного писателя, художника, политика. Вспомним, что философские идеи, выраженные в форме писем, достигают цели за счет совмещения доверительного тона и глобальных (масштабных) выводов. П. Чаадаев писал письма к вымышленной корреспондентке и сам эти письма публиковал. Другое дело — письма приватные, личного характера. Современное общество любит такие письма, а известные личности пишут письма своим корреспондентам с расчетом массового прочтения личных обращений. Здесь кроется загадка письма, которое пытается сохранить и личное, субъективное отношение к читателю (поскольку он конкретен), и всеобщее, проявляющееся в материализации и объективации письма (языка), которое могут прочесть все.
30. Сравнивая письмо и взгляд, отметим, что письмо в некотором смысле реабилитирует время и охраняет его от непомерных аппетитов вампира. Заставляя пишущего писать самому, прилагая усилия, вырабатывая свой собственный стиль, письмо направлено на субъективное личностное время каждого. Цитирования и заимствования приобщают письмо к истории, к первоначальным «письмам», письмам апостолов, великим исповедям. В письме вампиру поймать время (а нам вампира) — наиболее тяжело. Однако возможно.
31. Если в случае зрения вампиру не обязательно непосредственно убивать жертву, можно заменить ей зрение, подставить свое, то в случае письма письму сначала следует обучить. Тонкость здесь кроется в том, что научение письму происходит раньше, чем научение чтению. Письмо подавляет собой ту основу и тот конечный смысл, ради которого оно вообще существует и возникло — ради чтения и осмысления письма. Письмо в этом случае является наилучшим «алиби» из всех, оно все оправдывает. Если зрение судило и осуждало, то письмо оправдывает«жертву», делая ее сноской, пометкой в потоке писем. Сноска для сноски, цитата для цитаты, чем больше и солиднее цитаты, тем примечательнее текст. Вспоминая маленькие вещи Плюшкина, увидим, что письмо вообще вещей не имеет. У Пруста, например, вещи исчезают, не успев возникнуть, то же происходит у него и с человеком. Расчлененность общей картины у Пруста настолько велика, что возникает скрытый эффект очень быстрой скорости написания, хотя внешне прустовское письмо наоборот — кажется медленным. У Пруста вампирит само письмо, захватывая собой ради самого себя.
32. В фильме английского режиссера П. Гринуэя «Интимный дневник» девушка просит мужчин рисовать на ее теле иероглифы. После, когда ее возлюбленный погибает, она сама начинает писать небольшие«книги» на телах других мужчин. В обоих случаях, в случае письма на ней и в случае ее письма на ком-то другом, — Нарико, так зовут героиню, зависима от письма. Согласно Ж. Деррида — письмо стирает субъекта от самого себя, и тем самым происходит освобождение от бытия (в модусе его присутствия). Бытие становится чистым письмом, постоянно пишущимся и стирающимся. Действительно, зритель испытывает метафизический протест, когда видит, как стирается написанное на женском теле, и как это тело каждый раз по-новому преображается после надписей на нем. Стирание не фиксирует слов и имен, надписи исчезают. Остается кожа и постоянная потребность наносить на эту кожу новое письмо. Эта потребность, собственно, и есть вампирическая страсть письма к письму.
33. Письмо приходит на смену взгляду и голосу, однако о голосе в отношении вампира сказано недостаточно. Если мы определили вампира как властителя над временем и выявили, что его жажда является жаждой власти над временем, то голос дает нам, с одной стороны, непросвеченность, невозможность просветить предмет, как это было в случае с флейтой Гамлета. А с другой стороны, голос ускользает от того, кто пытается схватить время.
Спасает ли речь, живая артикуляция от тотального вампирического присутствия? Если противопоставить взгляду вампира чистую речь, если противопоставить вампиру нечто такое, что он не может увидеть, что он не может схватить-укусить и чем не может овладеть, то чем будет это нечто?
34. Следует признать, что этим нечто в первую очередь будет вещь, не сведенная к ее изображению. И второе: этим нечто должен стать вампиру собеседник, имеющий свой собственный голос и через голос самостоятельно связанный со временем. Собеседника нельзя сожрать, поскольку, говоря, собеседник произносит слова не только вампиру непосредственно в уши, но и вслух вообще. Время, тем самым, остается неувиденным, как вещь, а вампиру же для всех последующих действий: схватывания, осуждения, укуса — необходимо видеть объект. Характерно, что зритель современного пост-авангардного театра уже не удовлетворяется зрелищем визуального характера. «Можно определить театральность как движение, посредством которого преобладание взгляда гаснет, создавая взамен преимущество слуха», — пишет П. Пави. Последним ярким представителем театральной сверхвизуальности, по мнению Пави, был А.
30. Сравнивая письмо и взгляд, отметим, что письмо в некотором смысле реабилитирует время и охраняет его от непомерных аппетитов вампира. Заставляя пишущего писать самому, прилагая усилия, вырабатывая свой собственный стиль, письмо направлено на субъективное личностное время каждого. Цитирования и заимствования приобщают письмо к истории, к первоначальным «письмам», письмам апостолов, великим исповедям. В письме вампиру поймать время (а нам вампира) — наиболее тяжело. Однако возможно.
31. Если в случае зрения вампиру не обязательно непосредственно убивать жертву, можно заменить ей зрение, подставить свое, то в случае письма письму сначала следует обучить. Тонкость здесь кроется в том, что научение письму происходит раньше, чем научение чтению. Письмо подавляет собой ту основу и тот конечный смысл, ради которого оно вообще существует и возникло — ради чтения и осмысления письма. Письмо в этом случае является наилучшим «алиби» из всех, оно все оправдывает. Если зрение судило и осуждало, то письмо оправдывает«жертву», делая ее сноской, пометкой в потоке писем. Сноска для сноски, цитата для цитаты, чем больше и солиднее цитаты, тем примечательнее текст. Вспоминая маленькие вещи Плюшкина, увидим, что письмо вообще вещей не имеет. У Пруста, например, вещи исчезают, не успев возникнуть, то же происходит у него и с человеком. Расчлененность общей картины у Пруста настолько велика, что возникает скрытый эффект очень быстрой скорости написания, хотя внешне прустовское письмо наоборот — кажется медленным. У Пруста вампирит само письмо, захватывая собой ради самого себя.
32. В фильме английского режиссера П. Гринуэя «Интимный дневник» девушка просит мужчин рисовать на ее теле иероглифы. После, когда ее возлюбленный погибает, она сама начинает писать небольшие«книги» на телах других мужчин. В обоих случаях, в случае письма на ней и в случае ее письма на ком-то другом, — Нарико, так зовут героиню, зависима от письма. Согласно Ж. Деррида — письмо стирает субъекта от самого себя, и тем самым происходит освобождение от бытия (в модусе его присутствия). Бытие становится чистым письмом, постоянно пишущимся и стирающимся. Действительно, зритель испытывает метафизический протест, когда видит, как стирается написанное на женском теле, и как это тело каждый раз по-новому преображается после надписей на нем. Стирание не фиксирует слов и имен, надписи исчезают. Остается кожа и постоянная потребность наносить на эту кожу новое письмо. Эта потребность, собственно, и есть вампирическая страсть письма к письму.
33. Письмо приходит на смену взгляду и голосу, однако о голосе в отношении вампира сказано недостаточно. Если мы определили вампира как властителя над временем и выявили, что его жажда является жаждой власти над временем, то голос дает нам, с одной стороны, непросвеченность, невозможность просветить предмет, как это было в случае с флейтой Гамлета. А с другой стороны, голос ускользает от того, кто пытается схватить время.
Спасает ли речь, живая артикуляция от тотального вампирического присутствия? Если противопоставить взгляду вампира чистую речь, если противопоставить вампиру нечто такое, что он не может увидеть, что он не может схватить-укусить и чем не может овладеть, то чем будет это нечто?
34. Следует признать, что этим нечто в первую очередь будет вещь, не сведенная к ее изображению. И второе: этим нечто должен стать вампиру собеседник, имеющий свой собственный голос и через голос самостоятельно связанный со временем. Собеседника нельзя сожрать, поскольку, говоря, собеседник произносит слова не только вампиру непосредственно в уши, но и вслух вообще. Время, тем самым, остается неувиденным, как вещь, а вампиру же для всех последующих действий: схватывания, осуждения, укуса — необходимо видеть объект. Характерно, что зритель современного пост-авангардного театра уже не удовлетворяется зрелищем визуального характера. «Можно определить театральность как движение, посредством которого преобладание взгляда гаснет, создавая взамен преимущество слуха», — пишет П. Пави. Последним ярким представителем театральной сверхвизуальности, по мнению Пави, был А.
Страница 10 из 11
