«Их рты походили на пасти жаб или лягушек и раскрывались судорожно и широко; за прозрачною кожей их голых тел угрюмо бежала красная кровь — и они убивали друг друга, играя. Они были страшнее всего, что я видел, потому что они были маленькие и могли проникнуть всюду». Леонид Андреев, «Красный смех»
Добавить в моё избранное
10 мин, 11 сек 202
— … Больше никогда не делайте так! — закричал майор и, так же как ночью, размахивал пистолетом. — Не смейте подходить ко мне со спины!
Ноги не держали Савостина. Он присел на одинокий стул у окна.
В окно светило долгожданное светлое утро, но ему не хотелось смотреть ТУДА.
— Впрочем… — добавил майор, — вы правы. Часом раньше, часом позже… Сколько ещё нам осталось?
— ОНО уже на втором, в библиотеке, — ответил Савостин. — Пожирает книги. Возможно, что это ЕГО задержит на время. Нам осталось… от силы час-полчаса…
— ОНО там выглядит так же? — спросил майор, указывая в окно стволом пистолета.
Савостин пожал плечами:
— Так же. А как ещё?
Улицы и вообще всего города за окном НЕ БЫЛО. Не было ни домов, ни деревьев, ни ларьков, ни фонарей, ничего… Была шевелящаяся блестящая масса, в которой по временам просматривались гибкие шеи и пасти, полные зубов, и зубы эти грызли и пожирали, а из глубины постоянно возникали новые голодные головы и морды, и непрерывно пожирали предыдущих. Щупальца, усеянные присосками, когтистые лапы, перепончатые лапы, — все они стремились ухватить окружавшие их шевелившиеся тела, чтобы в свою очередь быть также схваченными и поглощёнными.
Они постепенно мельчали, потому что более мелкие поедали более крупных, и сами тут же становились жертвами ещё более мелких. Да, самыми активными были самые мелкие, и основу массы составлял полужидкий субстрат из их беспрестанно двигавшихся тел, потом они сами вырастали в размерах, и поглощались меньшими, и конца этому не было.
Грязно-фиолетовые пузыри по временам появлялись и лопались в серовато-бурой массе.
Савостин был работником литературного архива. Ветхий особнячок на окраине города, когда-то двухэтажный, с надстроенным в недавнее время третьим этажом. Старый дом не выдержал подобного ремонта и стал уходить в землю, поэтому в него в срочном порядке переселили литературный архив — из центра города.
Савостин проживал в особнячке большую часть оставшейся у него жизни. Старенький архивный мышонок в очках на верёвочке, ныне единственный здесь работник, очень любивший запах старинных книг. Он напоминал ему запах советских времён мороженого; тогда его выпускали в таких упаковочках из картона, и картон передавал свой сладковатый аромат содержимому пакетика.
Сейчас такого мороженого не делают…
Тесно поставленные, высокие шкафы со множеством отделений и передвижной лесенкой — на третьем, библиотека справочников — на втором, тесный читальный зал — на первом.
Вчера… вернее, уже сегодня, он засиделся в читалке до двух часов ночи, благо до дому было рукой подать, а дома его давно никто не ждал, и тут, надо же, вдруг погас свет…
Савостин нашёл огарок свечи и спички, и стал собираться домой.
Да, а что же он читал этой ночью? Ах, да, подклеивал томик Николая Васильевича Гоголя, «Избранные места из переписки с друзьями»… Подклеивал, подчёркивал привычно карандашиком понравившиеся места, читал-читал, увлёкся, и тут…
Он поглядел в окно — света не было по всей улице.
Наверное, серьёзная авария, решил Савостин, и тут кто-то забарабанил снаружи в парадную дверь.
Странный приглушённый шум доносился с улицы, и не просто шум или грохот, но какой-то визг или свист. Спускаясь по лестнице, он ещё раз оценил вид, что только что увидел в окно. В нём было что-то необычное… да!
Не было видно света фар! Ни одной машины…
А в дверь всё стучали и стучали.
В архив и днём-то, в рабочее время мало кто заглядывал, а тем более — ломиться в два часа ночи?
— Иду, иду! — сказал Савостин…
… Нет, это были не бомжи и не хулиганы.
Странный военный — без фуражки, всклокоченный, с какими-то дикими глазами, не говоря ни слова ворвался в дверь и тут же стал разыскивать, как снова закрыть её изнутри.
Савостин помог ему — молча задвинул засов и стал ждать объяснений. И только тогда, в свете огарка свечи, вдруг заметил, что нежданный гость вооружён.
— ОНИ уже захватили улицу, — сказал майор. — Я исстрелял почти всю обойму. Бесполезно…
— На вас, наверное, напали? — спросил Савостин. — Давайте позвоним в милицию.
Лицо майора перекривилось.
— Нет милиции, — ответил он. — Ничего больше нет и не будет. Кроме ЭТОГО. Единственный дом, который почему-то ещё уцелел в городе — это ваш…
— Как? — не расслышал Савостин. — Я пожилой человек, я плохо слышу… Знаете, у меня есть чай… и немного кофе…
Как-то странно вибрировал и временами содрогался пол в парадном… Из-под входной двери тянуло неприятно… кажется, аммиаком.
— Вам известно, что такое критическая масса? — спросил майор и, отложив пистолет, соединил вместе две полусогнутых ладони. — Вот это — две половинки урана, допустим. Порознь они не представляют опасности.
Ноги не держали Савостина. Он присел на одинокий стул у окна.
В окно светило долгожданное светлое утро, но ему не хотелось смотреть ТУДА.
— Впрочем… — добавил майор, — вы правы. Часом раньше, часом позже… Сколько ещё нам осталось?
— ОНО уже на втором, в библиотеке, — ответил Савостин. — Пожирает книги. Возможно, что это ЕГО задержит на время. Нам осталось… от силы час-полчаса…
— ОНО там выглядит так же? — спросил майор, указывая в окно стволом пистолета.
Савостин пожал плечами:
— Так же. А как ещё?
Улицы и вообще всего города за окном НЕ БЫЛО. Не было ни домов, ни деревьев, ни ларьков, ни фонарей, ничего… Была шевелящаяся блестящая масса, в которой по временам просматривались гибкие шеи и пасти, полные зубов, и зубы эти грызли и пожирали, а из глубины постоянно возникали новые голодные головы и морды, и непрерывно пожирали предыдущих. Щупальца, усеянные присосками, когтистые лапы, перепончатые лапы, — все они стремились ухватить окружавшие их шевелившиеся тела, чтобы в свою очередь быть также схваченными и поглощёнными.
Они постепенно мельчали, потому что более мелкие поедали более крупных, и сами тут же становились жертвами ещё более мелких. Да, самыми активными были самые мелкие, и основу массы составлял полужидкий субстрат из их беспрестанно двигавшихся тел, потом они сами вырастали в размерах, и поглощались меньшими, и конца этому не было.
Грязно-фиолетовые пузыри по временам появлялись и лопались в серовато-бурой массе.
Савостин был работником литературного архива. Ветхий особнячок на окраине города, когда-то двухэтажный, с надстроенным в недавнее время третьим этажом. Старый дом не выдержал подобного ремонта и стал уходить в землю, поэтому в него в срочном порядке переселили литературный архив — из центра города.
Савостин проживал в особнячке большую часть оставшейся у него жизни. Старенький архивный мышонок в очках на верёвочке, ныне единственный здесь работник, очень любивший запах старинных книг. Он напоминал ему запах советских времён мороженого; тогда его выпускали в таких упаковочках из картона, и картон передавал свой сладковатый аромат содержимому пакетика.
Сейчас такого мороженого не делают…
Тесно поставленные, высокие шкафы со множеством отделений и передвижной лесенкой — на третьем, библиотека справочников — на втором, тесный читальный зал — на первом.
Вчера… вернее, уже сегодня, он засиделся в читалке до двух часов ночи, благо до дому было рукой подать, а дома его давно никто не ждал, и тут, надо же, вдруг погас свет…
Савостин нашёл огарок свечи и спички, и стал собираться домой.
Да, а что же он читал этой ночью? Ах, да, подклеивал томик Николая Васильевича Гоголя, «Избранные места из переписки с друзьями»… Подклеивал, подчёркивал привычно карандашиком понравившиеся места, читал-читал, увлёкся, и тут…
Он поглядел в окно — света не было по всей улице.
Наверное, серьёзная авария, решил Савостин, и тут кто-то забарабанил снаружи в парадную дверь.
Странный приглушённый шум доносился с улицы, и не просто шум или грохот, но какой-то визг или свист. Спускаясь по лестнице, он ещё раз оценил вид, что только что увидел в окно. В нём было что-то необычное… да!
Не было видно света фар! Ни одной машины…
А в дверь всё стучали и стучали.
В архив и днём-то, в рабочее время мало кто заглядывал, а тем более — ломиться в два часа ночи?
— Иду, иду! — сказал Савостин…
… Нет, это были не бомжи и не хулиганы.
Странный военный — без фуражки, всклокоченный, с какими-то дикими глазами, не говоря ни слова ворвался в дверь и тут же стал разыскивать, как снова закрыть её изнутри.
Савостин помог ему — молча задвинул засов и стал ждать объяснений. И только тогда, в свете огарка свечи, вдруг заметил, что нежданный гость вооружён.
— ОНИ уже захватили улицу, — сказал майор. — Я исстрелял почти всю обойму. Бесполезно…
— На вас, наверное, напали? — спросил Савостин. — Давайте позвоним в милицию.
Лицо майора перекривилось.
— Нет милиции, — ответил он. — Ничего больше нет и не будет. Кроме ЭТОГО. Единственный дом, который почему-то ещё уцелел в городе — это ваш…
— Как? — не расслышал Савостин. — Я пожилой человек, я плохо слышу… Знаете, у меня есть чай… и немного кофе…
Как-то странно вибрировал и временами содрогался пол в парадном… Из-под входной двери тянуло неприятно… кажется, аммиаком.
— Вам известно, что такое критическая масса? — спросил майор и, отложив пистолет, соединил вместе две полусогнутых ладони. — Вот это — две половинки урана, допустим. Порознь они не представляют опасности.
Страница 1 из 3
