Так получилось, что с подругой у Ицика Шрайнера не заладилось — как всегда, на почве безденежья, и пришлось срочно подыскивать крышу над головой. По той же причине — недорогую. Помыкавшись вдоволь по маклерским конторам и почти отчаявшись, Ицик набрел на однокомнатную квартирку в мансарде двухсемейного дома на самом отшибе. Не хоромы, но внизу — глухонемая хозяйка, на кухне кое-какая мебель — буфет, газовая плита, стол, два стула из ольхи, в спальне шкаф и кровать. Старые, но не ломаные, приличные. Цена смехотворная. Под окном — скамейка и куст белой герани, воздушный, взбитый, точно крем на бисквитном пирожном.
Добавить в моё избранное
9 мин, 57 сек 208
Да, но вонь… Вяло-тошнотворный, сладковатый запах нестираной одежды, старой пыли, гниющих пищевых остатков с примесью чего-то хищного, звериного, нечеловеческого. Такой обычно скапливается на чердаках, где беспрепятственно размножаются и дохнут крысы, в захламленных подвалах, душных цирковых фургонах и на загаженных блудными кошками свалках-пустырях. Вдобавок — грязь, особенно в спальне. Липкий пол, и на нем непонятного происхождения блестящие дорожки, как будто по линолеуму ползали туда-сюда и крест-накрест крупные слизни или кто-то безалаберный ходил с чашкой сиропа в руке, не замечая, как льется через край. И еще — тараканы. Ицик насчитал целых пять крупных, лоснящихся жуков. Три взобрались по стенке шкафа, один, ленивый и сонный — точно разморенный вечерним солнцем — прикорнул в углу, рядом с веником, и один валялся кверху лапками на подоконнике. Сушеный.
Ицика нечистый воздух не смутил — можно проветрить, да и пол вымыть не проблема. Тараканов хотел придавить, но побрезговал. Подумал только, что надо бы купить дихлофос. Закинув чемодан под кровать, Ицик распахнул форточку и повесил в шкаф куртку, единственную, зимнюю. Сложил на полке пару теннисок и брюки, ну и кое-что из белья — а больше у него ничего и не было — и помчался на лекции, проклиная жару, толкотню в автобусе, зануду профессора с его матанализом и собственные штиблеты, у которых вот-вот отвалятся каблуки. После института съел пиццу в кафе на углу Михаэля Кейслера и Бен-Эвена. Рассовал по почтовым ящикам пачку рекламных буклетов. Выгулял трех собак. Город — сказка, да ноги из плоти. Один каблук все-таки отвалился, и пришлось тащиться через весь город в мастерскую к старому арабу, который приклеивал что угодно к чему угодно — быстро и намертво, попутно развлекая клиента прибаутками да бородатыми историями времен праматери Агари.
Домой вернулся под вечер, когда водянистый закат, сминая контуры и смягчая оттенки красного, покрывал стены пошловатым розовым глянцем. Дверца шкафа — вся в подозрительных чернильных разводах, слегка приоткрытая — бросала на кровать тонкую тень. Ицик прислонил к стене подушку и сел, откинувшись, как в кресле, но расслабиться не получалось. От съеденной пиццы его подташнивало. Кровь омывала виски жарким шумом, рвалась и билась, точно река о плотину.
«Устал… — подумал Ицик безвольно. — Вот так бегаешь целый день, а толку? Ни тебе денег, ни тебе душевного комфорта. А все же энергетика в этой квартирке странная, поганая, можно сказать. Не помню, чтобы где-то еще меня так плющило. Геомагнитная аномалия, что ли? Или отравился чем?»
Он встал, собираясь в туалет — пицца комом давила на желудок, — и тут взгляд его упал на стенку шкафа, туда, где шевелилось, вытягивалось и перекатывалось волнами, то распадаясь на крошечные фрагменты, то вновь собираясь воедино, черное пятно. Одно из черных пятен.
«Мамочка… — пробормотал Ицик и попятился прочь от кишащего тараканами шкафа. — Про дихлофос-то я забыл».
Бежать в супермаркет не было сил. Сонливость, дурнота навалились разом, грубо — толкнули на кровать, под одеяло, лицом к стене. Тело мягкое, как пуховик, разлетается перьями, пеной размыливается, легкими волнами расплывается. Ни единой фалангой пальца не пошевелить. Точно в кокон замотало — смрадный, вязкий кокон. Шелковая куколка. Не съедят они его, жуки эти. Не бывало такого, чтобы тараканы человека съели. Мысли онемели. Как будто что-то чуждое, сливочно-густое, вторгалось в мозг и растекалось по телу, как стук по дереву. Во сне оно говорило с Ициком — неприязненно и свысока, — вот только о чем, он не запомнил. Только страх и собственное как будто даже раболепие — точно перед царским троном стоял, коленопреклоненный. Неприятное чувство. Колени словно ватные и болят. От непонятных слов кружится голова.
Проснулся — видения смахнул, как паутину, а боль осталась. Еле на ноги поднялся, а на кухне, как посмотрелся в медно-тусклый кофейник, перепугался не на шутку. Фарфоровая маска вместо лица: щеки опухли, губы бледные, точно свитые из веревок, под глазами огромные синяки. Краше в гроб кладут. За день слегка отпустило, страхи и сны растворились в рутинной суматохе. Подруга позвонила на мобильник — не помирились, поболтали просто. Про квартирку с тараканами он рассказывать постеснялся, намекнул только, что устроился прилично. Хозяйка не заедает. По дороге домой Ицик купил бутыль хлорки и баллончик дихлофоса, твердо решив разделаться с незваными гостями, а потом устроить генеральную уборку. Глядишь — и геоаномальная зона рассосется. Любые аномалии — от грязи, в доме или в душе, и чем грязнее, тем аномальнее.
За день комната как будто сузилась и в то же время словно углубилась — обрела дополнительное измерение. Как будто, оставаясь по сути прежней, одновременно отразилась во многих зеркалах. Шкаф потемнел, и не нужно было долго приглядываться, чтобы понять — жуков стало больше. Теперь они покрывали дверцу и обе боковые стенки черным шелестящим ковром.
Ицика нечистый воздух не смутил — можно проветрить, да и пол вымыть не проблема. Тараканов хотел придавить, но побрезговал. Подумал только, что надо бы купить дихлофос. Закинув чемодан под кровать, Ицик распахнул форточку и повесил в шкаф куртку, единственную, зимнюю. Сложил на полке пару теннисок и брюки, ну и кое-что из белья — а больше у него ничего и не было — и помчался на лекции, проклиная жару, толкотню в автобусе, зануду профессора с его матанализом и собственные штиблеты, у которых вот-вот отвалятся каблуки. После института съел пиццу в кафе на углу Михаэля Кейслера и Бен-Эвена. Рассовал по почтовым ящикам пачку рекламных буклетов. Выгулял трех собак. Город — сказка, да ноги из плоти. Один каблук все-таки отвалился, и пришлось тащиться через весь город в мастерскую к старому арабу, который приклеивал что угодно к чему угодно — быстро и намертво, попутно развлекая клиента прибаутками да бородатыми историями времен праматери Агари.
Домой вернулся под вечер, когда водянистый закат, сминая контуры и смягчая оттенки красного, покрывал стены пошловатым розовым глянцем. Дверца шкафа — вся в подозрительных чернильных разводах, слегка приоткрытая — бросала на кровать тонкую тень. Ицик прислонил к стене подушку и сел, откинувшись, как в кресле, но расслабиться не получалось. От съеденной пиццы его подташнивало. Кровь омывала виски жарким шумом, рвалась и билась, точно река о плотину.
«Устал… — подумал Ицик безвольно. — Вот так бегаешь целый день, а толку? Ни тебе денег, ни тебе душевного комфорта. А все же энергетика в этой квартирке странная, поганая, можно сказать. Не помню, чтобы где-то еще меня так плющило. Геомагнитная аномалия, что ли? Или отравился чем?»
Он встал, собираясь в туалет — пицца комом давила на желудок, — и тут взгляд его упал на стенку шкафа, туда, где шевелилось, вытягивалось и перекатывалось волнами, то распадаясь на крошечные фрагменты, то вновь собираясь воедино, черное пятно. Одно из черных пятен.
«Мамочка… — пробормотал Ицик и попятился прочь от кишащего тараканами шкафа. — Про дихлофос-то я забыл».
Бежать в супермаркет не было сил. Сонливость, дурнота навалились разом, грубо — толкнули на кровать, под одеяло, лицом к стене. Тело мягкое, как пуховик, разлетается перьями, пеной размыливается, легкими волнами расплывается. Ни единой фалангой пальца не пошевелить. Точно в кокон замотало — смрадный, вязкий кокон. Шелковая куколка. Не съедят они его, жуки эти. Не бывало такого, чтобы тараканы человека съели. Мысли онемели. Как будто что-то чуждое, сливочно-густое, вторгалось в мозг и растекалось по телу, как стук по дереву. Во сне оно говорило с Ициком — неприязненно и свысока, — вот только о чем, он не запомнил. Только страх и собственное как будто даже раболепие — точно перед царским троном стоял, коленопреклоненный. Неприятное чувство. Колени словно ватные и болят. От непонятных слов кружится голова.
Проснулся — видения смахнул, как паутину, а боль осталась. Еле на ноги поднялся, а на кухне, как посмотрелся в медно-тусклый кофейник, перепугался не на шутку. Фарфоровая маска вместо лица: щеки опухли, губы бледные, точно свитые из веревок, под глазами огромные синяки. Краше в гроб кладут. За день слегка отпустило, страхи и сны растворились в рутинной суматохе. Подруга позвонила на мобильник — не помирились, поболтали просто. Про квартирку с тараканами он рассказывать постеснялся, намекнул только, что устроился прилично. Хозяйка не заедает. По дороге домой Ицик купил бутыль хлорки и баллончик дихлофоса, твердо решив разделаться с незваными гостями, а потом устроить генеральную уборку. Глядишь — и геоаномальная зона рассосется. Любые аномалии — от грязи, в доме или в душе, и чем грязнее, тем аномальнее.
За день комната как будто сузилась и в то же время словно углубилась — обрела дополнительное измерение. Как будто, оставаясь по сути прежней, одновременно отразилась во многих зеркалах. Шкаф потемнел, и не нужно было долго приглядываться, чтобы понять — жуков стало больше. Теперь они покрывали дверцу и обе боковые стенки черным шелестящим ковром.
Страница 1 из 3
