За стеной, в соседней квартире, горько плакал пес — несчастная помесь лабрадора и лайки, мулат, которого среди людей ненавидели бы за то, что он — смешанный на палитре неопределенный цвет, а не чистый оттенок, выдавленный из жестяного тюбика прямо на холст.
Добавить в моё избранное
3 мин, 17 сек 92
За этой же стеной, в другой квартире, горько плакал я в приступе страха и отчаяния.
Пес скулил так, будто просил о жалости, как одинокий человек, который пришел к психотерапевту и молил его не о лечении — а об утешении, молил самым глупым, наивным способом, хватаясь за рукава его белого халата, пряча голову в чужих, неизведанных коленях и роняя слезы в незнакомые ладони, подставленные уже не по врачебному долгу — а по жалости.
Я плакал так, что у меня болели затылок и лоб.
Пес не стыдился своих собачьих, невидимых слез, смешавшихся с мольбами о внимании и ласки, которых он не получал от таких же несчастных, как и он, людей, что приютили его.
Я стыдился своих слез, которых никто не видел — даже сам я, не считая мутной пелены, периодически затмевавшей взгляд.
По разные стороны одной стены плакали двое живых существ, не знавших друг друга.
Я хотел проломить стену, раскидать по сторонам древние семидесятилетние кирпичи, разодрать хлипкие перекрытия на мел и сгнившую фанеру, зубами прогрызть насквозь бетонные блоки, разломать железные огромные крюки, что держали их вместе, и попасть за ту сторону стены, обнять молодого пса, еще даже не пса, а щенка, сжать его в объятьях до такой степени, чтобы он не мог скулить, не мог плакать, не мог страдать, всем своим телом прижаться к его бледно-песочному телу, чтобы дать ему дикий, ставший безграничным от полного отсутствия недостаток тепла и нежности, к собачьему — пусть хоть собачьему, хоть какому-то! — другу, отдать ему свое тепло без остатка, наполнить часто бьющееся сердце запасенными памятью греющими лучами солнца, только чтобы он не плакал, не скулил, не кричал, чтобы я не плакал, не скулил и не кричал, потому что свои рыдания не слышишь — а чужие слышишь так, будто кто-то рыдает у тебя на плече, даже если этот кто-то плачет за тысячи километров от тебя — все равно слезы его падают к тебе на грудь, прожигают твою одежду, твою кожу, твои кости, пока не доберутся до сердца, где навсегда застынут ледяными, но не драгоценными — бесценными! — камнями.
Когда-то глупый человек, которого как только не называли, — и пророком, и философом, и ангелом — придумал, что человек должен сопереживать ближнему своему и разделять его страдания. Не знаю, кажется, этого человека сделали Богом, да и не видели с тех пор больше никогда. Но вот только никто не подумал уточнить у него: «ближний» — понятие растяжимое или нет;«ближний» — величина физическая или душевная;«ближний» — это в метрах или в количестве прожитых вместе дней?
Мне бы очень хотелось поспорить с этим незнакомым человеком, который наставлял нас на вечные страдания и учил, как правильно это делать. Но оказалось, что я не смогу с ним спорить. У меня не было контраргументов.
Это оказалось правдой.
«У тебя же большое сердце, — говорили мне, — а такое пустое. Своего жемчуга будет мало, чтобы заполнить его до краев». Можно было и не говорить. У говоривших даже пустоты в нем не было — один вакуум.
Сердцу хотелось страдать. А ему — почему-то — не прикажешь
Я сомневался, что когда-нибудь кто-нибудь после моей смерти будет проверять мое сердце на химические составляющие и выявлять, как много и за кого я страдал и молился, и судить по этим данным, в ад или в рай мне дальше, — да и что мне, кто сказал, что жемчуг собачьих слез менее ценен человеческого?
По обе стороны от одной и той же стены плакали два существа, которых никто не мог утешить.
По обе стороны от одной и той же стены плакали два существа. Плакали — два существа — в унисон.
В стене не было бреши. Метр бетона, кирпичей и фанеры — не изменилось ничего. Я и не смог бы никогда пробить ее. Мне, наверное, показалось.
Да и я уже успокоился. А пес убежал в дремучий лес стен чужой квартиры, перестав скулить уже несколько минут назад.
Я услышал, как от сердца откололись маленькие кристаллы слез чужой собаки. Что делать — не успели прикрепиться к стенкам желудочка. Ну и хорошо — значит, меньше вероятность инфаркта или тромба.
Значит, сердце здоровее будет.
Значит, проживу дольше.
И еще успею проломить настоящую брешь в несущей стене плача, что есть в каждой квартире на Земле.
Пес скулил так, будто просил о жалости, как одинокий человек, который пришел к психотерапевту и молил его не о лечении — а об утешении, молил самым глупым, наивным способом, хватаясь за рукава его белого халата, пряча голову в чужих, неизведанных коленях и роняя слезы в незнакомые ладони, подставленные уже не по врачебному долгу — а по жалости.
Я плакал так, что у меня болели затылок и лоб.
Пес не стыдился своих собачьих, невидимых слез, смешавшихся с мольбами о внимании и ласки, которых он не получал от таких же несчастных, как и он, людей, что приютили его.
Я стыдился своих слез, которых никто не видел — даже сам я, не считая мутной пелены, периодически затмевавшей взгляд.
По разные стороны одной стены плакали двое живых существ, не знавших друг друга.
Я хотел проломить стену, раскидать по сторонам древние семидесятилетние кирпичи, разодрать хлипкие перекрытия на мел и сгнившую фанеру, зубами прогрызть насквозь бетонные блоки, разломать железные огромные крюки, что держали их вместе, и попасть за ту сторону стены, обнять молодого пса, еще даже не пса, а щенка, сжать его в объятьях до такой степени, чтобы он не мог скулить, не мог плакать, не мог страдать, всем своим телом прижаться к его бледно-песочному телу, чтобы дать ему дикий, ставший безграничным от полного отсутствия недостаток тепла и нежности, к собачьему — пусть хоть собачьему, хоть какому-то! — другу, отдать ему свое тепло без остатка, наполнить часто бьющееся сердце запасенными памятью греющими лучами солнца, только чтобы он не плакал, не скулил, не кричал, чтобы я не плакал, не скулил и не кричал, потому что свои рыдания не слышишь — а чужие слышишь так, будто кто-то рыдает у тебя на плече, даже если этот кто-то плачет за тысячи километров от тебя — все равно слезы его падают к тебе на грудь, прожигают твою одежду, твою кожу, твои кости, пока не доберутся до сердца, где навсегда застынут ледяными, но не драгоценными — бесценными! — камнями.
Когда-то глупый человек, которого как только не называли, — и пророком, и философом, и ангелом — придумал, что человек должен сопереживать ближнему своему и разделять его страдания. Не знаю, кажется, этого человека сделали Богом, да и не видели с тех пор больше никогда. Но вот только никто не подумал уточнить у него: «ближний» — понятие растяжимое или нет;«ближний» — величина физическая или душевная;«ближний» — это в метрах или в количестве прожитых вместе дней?
Мне бы очень хотелось поспорить с этим незнакомым человеком, который наставлял нас на вечные страдания и учил, как правильно это делать. Но оказалось, что я не смогу с ним спорить. У меня не было контраргументов.
Это оказалось правдой.
«У тебя же большое сердце, — говорили мне, — а такое пустое. Своего жемчуга будет мало, чтобы заполнить его до краев». Можно было и не говорить. У говоривших даже пустоты в нем не было — один вакуум.
Сердцу хотелось страдать. А ему — почему-то — не прикажешь
Я сомневался, что когда-нибудь кто-нибудь после моей смерти будет проверять мое сердце на химические составляющие и выявлять, как много и за кого я страдал и молился, и судить по этим данным, в ад или в рай мне дальше, — да и что мне, кто сказал, что жемчуг собачьих слез менее ценен человеческого?
По обе стороны от одной и той же стены плакали два существа, которых никто не мог утешить.
По обе стороны от одной и той же стены плакали два существа. Плакали — два существа — в унисон.
В стене не было бреши. Метр бетона, кирпичей и фанеры — не изменилось ничего. Я и не смог бы никогда пробить ее. Мне, наверное, показалось.
Да и я уже успокоился. А пес убежал в дремучий лес стен чужой квартиры, перестав скулить уже несколько минут назад.
Я услышал, как от сердца откололись маленькие кристаллы слез чужой собаки. Что делать — не успели прикрепиться к стенкам желудочка. Ну и хорошо — значит, меньше вероятность инфаркта или тромба.
Значит, сердце здоровее будет.
Значит, проживу дольше.
И еще успею проломить настоящую брешь в несущей стене плача, что есть в каждой квартире на Земле.
