Фармооккультизм

Поэтому Мардерфейса я застал, глубоко трезвея, и находясь предельно разъяренном состоянии ума, мы лишь пожали руки, но троеточие этой сакральной встречи, скрепило наши предплечье концлагерной татуировкой, судьбоносными цифрами, которые был способен понять лишь воспаленный ум.

Следующие полгода, сохли мытым полом жизни, по майский день выпуска и фото с аттестатами, где мы безразлично вступали в финальный класс школы. После «последнего звонка» предстояла пьянка всем классом, и с самого утра наркотический пожар гонял меня по всем барыгам. Каждые два часа разряжался телефон, и мне приходилось просиживать у самых неприхотливых, пока полоски презерватива зарядки наполнялись семенем энергии. Люди, приютившие меня, были способны заразить недугами через провода, их логово затягивало своей паутиной наркотического бремя. Кухонные углы были полны мертвых завернутых в паутину веществ жертв, в их угасающих глазах виднелись скудные угольки жизни. Настолько малые, что будь у меня желание подкурить из их души, пришлось бы еще сильно подуть, а разжигание подобным способом, неминуемо обожжет ум. Замотанный в паутину стратегический запас, при длительном взгляде оживал, но от этого впадал в еще больший сон, абсолютно обреченный, потому что обретал волю и желание бороться. Для себя я отмечал, что впредь лучше не смотреть в эти малые бездны, особенно в окружении пауков. Пока коммунальные работники матрицы, через шприцы выходили на работу, оставив свои пустые оболочки в соседней комнате, компанию мне составляла нечто вроде собранного из гниющих конечностей террориста смертника. Прекрасная женщина с гниющими ногами, предлагающая заняться любовью. Объятия богомола созданного из некроза и использованных шприцов. Длинная речь, спиралевидно двигающаяся всегда к своему началу, пока телефон в коматозе ловит спасительные деления заряда. В эти мгновенья в сырых и сгнивших потеках стен, мне улыбаются святые и падшие. За стеной была слышна ругань, совершенно бытовая, это походит на шум, внутри божества, переваривающего людские души.

Таких квартир за день могла набираться добрая тройка, символически оберегая меня от неверных походов, где в паутине для съедения мог оказаться уже я. В подобной жизни самый лучший способ уберечь себя, это ритуалы и последовательная, постоянная служба. Иными словами собственный оккультизм.

У меня никогда не было привычки делиться с людьми внутренними переживаниями, а особенно веществами, но с Мардерфейсом всё было иначе. В день выпуская, я максимально точно услышал «зов», который как не старайся невозможно сделать понятным, но подобный зов бывает в жизни каждого. Поэтому тот майский день можно считать его таинством, неким «рождением во веществах». Следом за препаратами, я поведал о своих верованиях, о так называемом «Фармооккультизме», и у меня впервые в жизни было ощущение, что я обрел себя в другом человеке. Словно не было людей блуждающих по пустынным окраинам, оболочек с веществами, а существовали лишь два полушария. Мысль, плавающая в пустоте, рождающая разобщенность и мир, что существует через описания, настолько точно ежесекундно воспроизведенные что ни у кого не возникает сомнения, что это реальность. Но стоит лишь присмотреться, и нет сомнения, что и этих мыслей нет. В раскаленном миге прозвучал кетаминовый удар колокола, снова изменив мир до неузнаваемости. Добрые черно-белые горы сменились, хитиновыми деревьями и синтетическими насекомыми, ежесекундно обслуживая реальность, они наделяли «мир» неподдельностью. Мардерфейс резал пластилин реальности горящей заточкой украденной из божественной тюрьмы, а я притворялся гибким пятном, способным быть под всеми углами одинаковым. Мимо проносились быстрые тени, опозоренные своим незамысловатым существованием, и одинаковой примитивной последовательностью. Как не плясал огонь реальность перед попадающим в него кетамином, за всем этим неминуемо следовало небытие.

После огромного количества кетамина, следовало падение, измученные, жалкие будни не идущие ни к чему. В такие моменты казалось, что с приходом трезвости из жизни ускользнула сама суть, попутно подменив всё, что до этого имело малейшую ценность. От истинных, трип — запоев, выход был максимально трудным. Боль, что православным звоном разбитого горба вечности, отражала на себе фальшивое битое небо. В таком небе можно мыть руки, или молиться забытым богам, что притворились твоими друзьями и близкими. Смотреть часами, на ускользающую жизнь не прилагая усилий. Но одно из самых глубинных, и как мне казалось первостепенных свойств разбитого неба, это способность передавать звук пульсирующей болью души. Постепенно эти звуки выходили сложными волнами, переходя то в калейдоскопические узоры, то в пятна роршаха, а затем, неминуемо превращались в существ, эфемерных, но полностью поглощенных устремлением во что-то, или куда-то. За этим наблюдением, мне приходилось ловить себя на мысли, может ли существовать их вечность без моего наблюдения, и с подобным вопросом, моё внимание вылетало из эрегированного человека, будучи волной, вспышкой и узорами.