Вижу силуэт. Кажется что это знакомый образ, может даже человек. Он движется плавно, но слишком быстро, это одновременно вяжется в единую картину, но почему-то противится во мне.
Добавить в моё избранное
125 мин, 8 сек 6244
Вновь «его» взгляд, уже вопрошающий, насмехающийся, который чувствует свою полную и безграничную власть.«Нет, ты нереален, это лишь сон, сейчас я нахожусь в квартире с Мардерфейсом, за окном вид на автовокзал, сейчас начало июня, это лишь мой сон, он не настоящий, а настоящая квартира, где я нахожусь». И действительно, постепенно в окровавленной ванной стало светлее, потом ослепительно ярко, пока мои глаза окончательно не открылись.
— Фу, пожалуй, это самый жесткий бэд-трип в моей жизни, — я окончательно приходил в себя, вставая с пола.
Случившееся всё еще было насыщенно свежей густой краской, поэтому пересказав увиденное, мне еще долго приходилось прилагать усилия, чтоб случайно не провалиться пусть и в фантомную, но очень живую комнату пережитых описаний. Мардерфейс, по старой привычке сделал определенные заметки в своем блокноте для песен, попутно записав слово в слово, ту жуткую песню, которую я бессознательно напевал.
— Мда, лучше уж психоделики и диссы, чем опиаты, того глядишь и реально до такого докатиться можно, — сказал он собираясь уходить.
Было тревожно оставаться одному, особенно здесь, после такого неприятного опыта. Действие метадона полностью прошло, и за редким исключением проскакивала тошнота. Поэтому съев еще немного кодеина, мы разошлись по домам, с неким вопросительным послевкусием от случившегося.
После прихода домой, мои мысли хаотично носились, пока кодеин не загнал их в положенный загон. Оборачиваясь на прошедший день, где-то вспоминая, пережитое, я никак не мог отделаться от мысли, что всё случившееся, не похоже на рядовой «фармооккультный» опыт. Уж слишком бытовой был сюжет у всего этого, не похожий на демоническо-апокалиптические откровения. Именно эта обыденная, бытовая, обстановка знакомая в своей повсеместности пугала. В ней было что-то уж слишком знакомое, то, на что еще можно легко наткнуться в наше время. Хоть мое состояние перешло в расслабленную кодеиновую плоскость, ум пытался ухватиться за быстро сменяющиеся картинки увиденного во сне. Кровавая ванная, бледные конечности и дикий, безумный взгляд. Вскоре остался лишь взгляд, но уже не такой явный, лишь его точное воспоминание. Миг за мигом он проносился в уме, в попытке найти себе компанию других виденных за жизнь безумных взглядов. Глаза безумных винтовых торчков, что клятвенно не спят неделями, не могли даже соревноваться с ним. Мне вспомнился поселковый«болтушник», в азарте полоумного марафона, сваривший свою сгнившую ногу. Его дикий смех, созерцающий образовавшиеся пятна бульона, в кастрюле с заметно побелевшей ногой. Но даже миг, когда в его глазах отразилось парящее, сползающее с кости мясо, не сравнится с безумность взгляда из сна.
Подобный странный ритм мыслей, погрузил в меня сон, полный оборванных голодных людей. На удивление ничего связанного с квартирой и жутью вчерашнего дня не снилось, от чего я ошибочно подумал, что всё прошло.
3
Прошел месяц, наступил июль, принеся жару и долгие ночи без сна. Мардерфейс, делился откровениями второй крайности гептаграммы, а я наигрывал скудные мелодии, приходящие в руки глухими спазмами. Мне приходилось прилагать усилия, чтоб улавливать ход его мыслей. За минувший месяц ничего толком не произошло, но я сильно поменял свое отношение к «фармооккультизму», хотя правильнее сказать, что изменил подход к нему. Тот опыт с осознанными опиумными сновидениями, на деле приземлил меня. Не оставалось ничего другого, как отталкиваться от того что есть, но Мардерфейс не терял веры в семь крайностей. Гептаграмма, также маячила в квартире, но уже обретя свою совершенную копию, которая красовалась на всю стену. Выходило так, что последние недели, спасаясь от жары, мы взирали на так и не доведенную до ума концепцию, назидательно нависающую над нами. Пока из меня, вместе с потом, выходили последние остатки трезвости, Мардерфейс принялся рассуждать:
«Эта тишина пытка, а я хочу видеть, как они ослепнут от темноты, станут мутантами. Мне нужен лишь один удачный прыжок, один точный удар, мы ведь были у цели! Как прекрасна проделанная нами работа, умирать и превращаться в ничто, вот что они ждут. Разве это победа? Нет, шаг за шагом, пока не пойдет кровь из жопы. И потом мне нужно обозначить место победы! Вот здесь, пусть это будет картой, не для пути, а для действий. Тогда и начнется дождь, вечность, проливая на нас свет, чтоб кто-то спросил который сейчас час? Может это самое время проиграть, или предложить самый лучший проигрыш? Возьмут меня мясники, мой выбор рубить выбор, такой мой выбор, разрубить выбор, рубить выбор! Ру-бить выбор!РУ-БИТЬ ВЫ-БОР! ВЫ-БОР!»
Проговаривая «ВЫ-БОР» он схватил электрогитару, и принялся наигрывать на спущенных струнах тяжелые рифы, наполняющие его слова первобытной мощью. Мне было также трудно следить за ритуалом свободного рассуждения, и я проваливался в сумбурные и реальные переживания.
— Фу, пожалуй, это самый жесткий бэд-трип в моей жизни, — я окончательно приходил в себя, вставая с пола.
Случившееся всё еще было насыщенно свежей густой краской, поэтому пересказав увиденное, мне еще долго приходилось прилагать усилия, чтоб случайно не провалиться пусть и в фантомную, но очень живую комнату пережитых описаний. Мардерфейс, по старой привычке сделал определенные заметки в своем блокноте для песен, попутно записав слово в слово, ту жуткую песню, которую я бессознательно напевал.
— Мда, лучше уж психоделики и диссы, чем опиаты, того глядишь и реально до такого докатиться можно, — сказал он собираясь уходить.
Было тревожно оставаться одному, особенно здесь, после такого неприятного опыта. Действие метадона полностью прошло, и за редким исключением проскакивала тошнота. Поэтому съев еще немного кодеина, мы разошлись по домам, с неким вопросительным послевкусием от случившегося.
После прихода домой, мои мысли хаотично носились, пока кодеин не загнал их в положенный загон. Оборачиваясь на прошедший день, где-то вспоминая, пережитое, я никак не мог отделаться от мысли, что всё случившееся, не похоже на рядовой «фармооккультный» опыт. Уж слишком бытовой был сюжет у всего этого, не похожий на демоническо-апокалиптические откровения. Именно эта обыденная, бытовая, обстановка знакомая в своей повсеместности пугала. В ней было что-то уж слишком знакомое, то, на что еще можно легко наткнуться в наше время. Хоть мое состояние перешло в расслабленную кодеиновую плоскость, ум пытался ухватиться за быстро сменяющиеся картинки увиденного во сне. Кровавая ванная, бледные конечности и дикий, безумный взгляд. Вскоре остался лишь взгляд, но уже не такой явный, лишь его точное воспоминание. Миг за мигом он проносился в уме, в попытке найти себе компанию других виденных за жизнь безумных взглядов. Глаза безумных винтовых торчков, что клятвенно не спят неделями, не могли даже соревноваться с ним. Мне вспомнился поселковый«болтушник», в азарте полоумного марафона, сваривший свою сгнившую ногу. Его дикий смех, созерцающий образовавшиеся пятна бульона, в кастрюле с заметно побелевшей ногой. Но даже миг, когда в его глазах отразилось парящее, сползающее с кости мясо, не сравнится с безумность взгляда из сна.
Подобный странный ритм мыслей, погрузил в меня сон, полный оборванных голодных людей. На удивление ничего связанного с квартирой и жутью вчерашнего дня не снилось, от чего я ошибочно подумал, что всё прошло.
3
Прошел месяц, наступил июль, принеся жару и долгие ночи без сна. Мардерфейс, делился откровениями второй крайности гептаграммы, а я наигрывал скудные мелодии, приходящие в руки глухими спазмами. Мне приходилось прилагать усилия, чтоб улавливать ход его мыслей. За минувший месяц ничего толком не произошло, но я сильно поменял свое отношение к «фармооккультизму», хотя правильнее сказать, что изменил подход к нему. Тот опыт с осознанными опиумными сновидениями, на деле приземлил меня. Не оставалось ничего другого, как отталкиваться от того что есть, но Мардерфейс не терял веры в семь крайностей. Гептаграмма, также маячила в квартире, но уже обретя свою совершенную копию, которая красовалась на всю стену. Выходило так, что последние недели, спасаясь от жары, мы взирали на так и не доведенную до ума концепцию, назидательно нависающую над нами. Пока из меня, вместе с потом, выходили последние остатки трезвости, Мардерфейс принялся рассуждать:
«Эта тишина пытка, а я хочу видеть, как они ослепнут от темноты, станут мутантами. Мне нужен лишь один удачный прыжок, один точный удар, мы ведь были у цели! Как прекрасна проделанная нами работа, умирать и превращаться в ничто, вот что они ждут. Разве это победа? Нет, шаг за шагом, пока не пойдет кровь из жопы. И потом мне нужно обозначить место победы! Вот здесь, пусть это будет картой, не для пути, а для действий. Тогда и начнется дождь, вечность, проливая на нас свет, чтоб кто-то спросил который сейчас час? Может это самое время проиграть, или предложить самый лучший проигрыш? Возьмут меня мясники, мой выбор рубить выбор, такой мой выбор, разрубить выбор, рубить выбор! Ру-бить выбор!РУ-БИТЬ ВЫ-БОР! ВЫ-БОР!»
Проговаривая «ВЫ-БОР» он схватил электрогитару, и принялся наигрывать на спущенных струнах тяжелые рифы, наполняющие его слова первобытной мощью. Мне было также трудно следить за ритуалом свободного рассуждения, и я проваливался в сумбурные и реальные переживания.
Страница 8 из 35
