Сборник коротких, мрачных рассказов. Написаны по большей части в жанре тёмного фэнтези с совмещением исторической эпохи, образов славянской мифологией и фольклора. Перекликаются с миром, полюбившимся некоторым моим читателям. Из этих зарисовок, возможно, впоследствии появятся самостоятельные рассказы…
Добавить в моё избранное
57 мин, 51 сек 7073
Но никому не было дела до её судорог: бабы и мужики рыдали, провожая жениха в новую жизнь.
— Сука, — прохрипела Прасковья, покосившись на невесту, — они тебя не видят. Значит, ты его украдёшь?
Та, молча, повернулась и сбросила фату. Из-под материала белых кружев выскользнула чёрная металлическая коса. Наточенное лезвие коснулось головы Игната, аккуратно провело по кладбищенскому венку у висков мужчины. Затем, проламывая кадык, с хрустом вонзилось в горло. Когда капли крови брызнули на невесту, она склонилась над женихом и впилась в суженого чёрными губами. Поцеловав Игната, лукаво посмотрела на Прасковью.
Вместо слетевшей фаты, лицо невесты покрывала сетка толстых жилок и вен. Кожа была желтовато-серой и сухой, напоминая маску из ветхой штукатурки. Веки облезли, губы впали, как у трупа. Помадой на них служила мокрая, смешанная с кровью земля.
Прасковья брезгливо отвернулась, не дивясь образу невесты: красивой на своей свадьбе желала выглядеть даже Смерть.
Андрей пытался контролировать лицо. Пробовал реже двигать болящей, ноющей челюстью. Но раны на щеках не переставали печь, а в обожжённую алкоголем ротовую полость воздух проникал реже, из-за чего та жгла сильней.
Виной всему был слишком заточенный нож, которым Андрей ранее надрезал себе щёки. Как и задумывалось, проговариваемые перед отражением слова выходили с кровью, чем облекались в плоть. Несмотря на её текучесть и бесформенность, это позволяло сосредоточеннее работать с другими частями ритуала. Лишь одно нарушало обряд: вошедшее лезвие оказалось слишком глубоко, изранив десну. Из-за чего приходилось мириться с незнакомой, сильной болью.
Но Андрей терпел и продолжал говорить, пытаясь расслышать собственные слова.
Вопреки боли, тихая, надломленная стоном речь была внятной и заклинание, выписанное вокруг зеркального двойника, читалось уверенно. Выхаркиваясь с кровью, оно обретало форму, густело и связывало юношу с двойником мысленными нитями, которые Андрей вязал, заставляя отражение повторять выписанный приказ:
— Голем! Ты — моя копия, я — твоя плоть. Моё тело — гробовой сосуд, как стекло тебе — саван. Воскресни, освободившись от него, и войди в меня. Я стану твоим вместилищем, как ты моим зеркалом. Будем отражаться друг в друге, станем хранилищем собственных душ, — не отрываясь от бледного лика, Андрей повесил напротив него медную пентаграмму. Та покачнулась, когда отражение двойника исказилось в новой гримасе. Синие губы обнажили кончик упершегося меж зубов языка, после свернулись в трубочку и захлопнулись, словно двойник выдохнул: «душ».
На стекле образовался пар.
Отражение застыло, посмотрев на Андрея удивлёнными глазами. Трясущейся рукой юноша коснулся испарины на зеркале, повторяя за двойником его телодвижения. Но при контакте с зеркалом ощутил тёплую сухость под кончиками пальцев. Стекло было нагретым из-за стоящей рядом свечи, что могло означать лишь одно: паром дохнули с другой, холодной, стороны.
Низкая температура по ту сторону объясняла, почему отражение было иссиня бледным.
Сейчас в отражении читался испуг: дух, которого Андрей создал в своём подсознании и оживлял кровью, просился выйти наружу. Освободить его можно было, проведя по медному пятиугольному мосту. Пентаграмма, как универсальный проводник, воплощала желание юноши, цель обрести писательские признание и успех. Она же отождествлялась со структурой рассказов, которые он писал недавние месяцы. Ради воплощения своих желания и цели, их нужно было облечь в материальную оболочку — пятиугольный амулет, ядром которого должен был стать воплощённый магом писательский образ, то есть Голем.
Андрей посмотрел на двойника сквозь отверстие в подвешенной пентаграмме. Выглядывая из-под медных лучей, тот косился на юношу, в замешательстве дублируя движения человека. Что было отличным знаком, намекая на крепость связи проснувшегося духа с пробудившим.
Но Андрей знал, что этого недостаточно.
Рука юноши потянулась к железным банкам, стоящим подле ритуального стола. Вскоре комнату огласил резкий звон, а возле зеркала запахло сыростью и чем-то медным. Андрей поморщился, но заметил гримасу на бледном лице двойника: тот тоже ощущал запах.
Опустив руку в банку, юноша почувствовал холод между пальцев: фаланги обтянула влажная, липкая жижа. Зачерпнув её немного, Андрей измазал луч пентаграммы. Медная линия окрасилась багровыми пятнами. Это была настоявшаяся в холодильнике кровь.
— Сука, — прохрипела Прасковья, покосившись на невесту, — они тебя не видят. Значит, ты его украдёшь?
Та, молча, повернулась и сбросила фату. Из-под материала белых кружев выскользнула чёрная металлическая коса. Наточенное лезвие коснулось головы Игната, аккуратно провело по кладбищенскому венку у висков мужчины. Затем, проламывая кадык, с хрустом вонзилось в горло. Когда капли крови брызнули на невесту, она склонилась над женихом и впилась в суженого чёрными губами. Поцеловав Игната, лукаво посмотрела на Прасковью.
Вместо слетевшей фаты, лицо невесты покрывала сетка толстых жилок и вен. Кожа была желтовато-серой и сухой, напоминая маску из ветхой штукатурки. Веки облезли, губы впали, как у трупа. Помадой на них служила мокрая, смешанная с кровью земля.
Прасковья брезгливо отвернулась, не дивясь образу невесты: красивой на своей свадьбе желала выглядеть даже Смерть.
Голем
Бледное лицо на стекле медленно шевелило губами. Андрей всматривался в них, пытаясь различить за тонкими синими линиями движения языка. Но тот лишь изредка выскальзывал наружу, упираясь кончиком в бугорки замёрзшей кожи. Отражение кривилось, словно превозмогая боль от увечий на покрытых инеем щеках, однако проговаривало формулу, написанную над собой воском в виде нимба.Андрей пытался контролировать лицо. Пробовал реже двигать болящей, ноющей челюстью. Но раны на щеках не переставали печь, а в обожжённую алкоголем ротовую полость воздух проникал реже, из-за чего та жгла сильней.
Виной всему был слишком заточенный нож, которым Андрей ранее надрезал себе щёки. Как и задумывалось, проговариваемые перед отражением слова выходили с кровью, чем облекались в плоть. Несмотря на её текучесть и бесформенность, это позволяло сосредоточеннее работать с другими частями ритуала. Лишь одно нарушало обряд: вошедшее лезвие оказалось слишком глубоко, изранив десну. Из-за чего приходилось мириться с незнакомой, сильной болью.
Но Андрей терпел и продолжал говорить, пытаясь расслышать собственные слова.
Вопреки боли, тихая, надломленная стоном речь была внятной и заклинание, выписанное вокруг зеркального двойника, читалось уверенно. Выхаркиваясь с кровью, оно обретало форму, густело и связывало юношу с двойником мысленными нитями, которые Андрей вязал, заставляя отражение повторять выписанный приказ:
— Голем! Ты — моя копия, я — твоя плоть. Моё тело — гробовой сосуд, как стекло тебе — саван. Воскресни, освободившись от него, и войди в меня. Я стану твоим вместилищем, как ты моим зеркалом. Будем отражаться друг в друге, станем хранилищем собственных душ, — не отрываясь от бледного лика, Андрей повесил напротив него медную пентаграмму. Та покачнулась, когда отражение двойника исказилось в новой гримасе. Синие губы обнажили кончик упершегося меж зубов языка, после свернулись в трубочку и захлопнулись, словно двойник выдохнул: «душ».
На стекле образовался пар.
Отражение застыло, посмотрев на Андрея удивлёнными глазами. Трясущейся рукой юноша коснулся испарины на зеркале, повторяя за двойником его телодвижения. Но при контакте с зеркалом ощутил тёплую сухость под кончиками пальцев. Стекло было нагретым из-за стоящей рядом свечи, что могло означать лишь одно: паром дохнули с другой, холодной, стороны.
Низкая температура по ту сторону объясняла, почему отражение было иссиня бледным.
Сейчас в отражении читался испуг: дух, которого Андрей создал в своём подсознании и оживлял кровью, просился выйти наружу. Освободить его можно было, проведя по медному пятиугольному мосту. Пентаграмма, как универсальный проводник, воплощала желание юноши, цель обрести писательские признание и успех. Она же отождествлялась со структурой рассказов, которые он писал недавние месяцы. Ради воплощения своих желания и цели, их нужно было облечь в материальную оболочку — пятиугольный амулет, ядром которого должен был стать воплощённый магом писательский образ, то есть Голем.
Андрей посмотрел на двойника сквозь отверстие в подвешенной пентаграмме. Выглядывая из-под медных лучей, тот косился на юношу, в замешательстве дублируя движения человека. Что было отличным знаком, намекая на крепость связи проснувшегося духа с пробудившим.
Но Андрей знал, что этого недостаточно.
Рука юноши потянулась к железным банкам, стоящим подле ритуального стола. Вскоре комнату огласил резкий звон, а возле зеркала запахло сыростью и чем-то медным. Андрей поморщился, но заметил гримасу на бледном лице двойника: тот тоже ощущал запах.
Опустив руку в банку, юноша почувствовал холод между пальцев: фаланги обтянула влажная, липкая жижа. Зачерпнув её немного, Андрей измазал луч пентаграммы. Медная линия окрасилась багровыми пятнами. Это была настоявшаяся в холодильнике кровь.
Страница 12 из 17
