Анна Болейн родилась в период между 1501 и 1507 годами. Ее отец — Томас Болейн, был сыном богатого человека Уильяма Болейна. Ее мать Элизабет Говард происходила из старинного рода…
Добавить в моё избранное
13 мин, 17 сек 11688
Кромвеля, где допрашивали целые сутки: «Откуда у него такие красивые одежды? Давала ли ему королева деньги? Оставались ли они наедине в ее покоях? Договаривались ли они об убийстве короля?»
Говорили, что признание вырвали у Смитона под пытками, ведь он и раньше не отличался стойкостью, а теперь совсем лишился духа, в особенности после того как Т. Кромвель призвал «двух крепких молодцов», и они то затягивали, то ослабляли веревку на его шее. А возможно, музыканту попросту пригрозили смертью предателя: не повесят, так заживо выпотрошат. Люди знатного рода как правило избегали такого рода участи, а осужденным из сословия М. Смитона, которых признавали в измене, полагалось наказание «по полной программе». И придворный музыкант рассказал следователям все, что они хотели слышать: да, он плотски познал королеву, и она за это платила ему деньги. После этого его заточили в Тауэр и заковали в кандалы.
Спустя какое-то время в прелюбодеянии с Анной обвинили Норриса. Изумленный придворный принялся отрицать такую явную нелепость, но также оказался в Тауэре. Через несколько часов арестована была и Анна Болейн, ее обвиняли в прелюбодеянии с Норрисом, Смитоном и еще одним мужчиной, имя которого до нас не дошло. Генрих приказал заточить ее в Тауэр — в те самые покои, где она провела ночь перед коронацией. Ее тюремщик свидетельствовал, что вначале Анна упала на колени и начала плакать, «и пребывая в таковой скорби, то и дело разражалась громким смехом».
Однако в скором времени Анна поняла, что обречена. «Мистер Кингстон, — обратилась она к тюремщику, — неужели я умру без правосудия?» На это он чопорно ответил, что«и нижайшему из подданных королевских даровано бывает правосудие». Но Анна в ответ только расхохоталась: ей ли не знать, каким было правосудие короля!
А Генрих между тем колебался. Он хотел развода с королевой, но готов был дозволить ей мирно влачить свою жизнь, если она во всем признается. Но Анна написала следующее:
Государь! Недовольство Вашего Величества и мой арест до того странны, что я не знаю… в чем мне виниться. Я тотчас поняла смысл Вашего предложения о помиловании, ибо передал мне его мой старый заклятый враг. Если, по Вашим словам, чистосердечное признание сможет обеспечить мою безопасность, то я готова исполнить Ваше приказание. Но не думайте, что Ваша жена когда-либо и в чем-либо будет вынуждена признать себя виновной в преступлении, о котором она никогда и не помышляла. По истинной правде, ни у одного государя не было такой верной, преданной и любящей жены, какую вы нашли в Анне Болейн, и она таковой осталась бы навеки, если было бы угодно Богу и Вам…
Вы избрали меня, Вашу верноподданную, в королевы и подруги Вашей жизни, чего я не желала и не была достойна. Если Вы со своей стороны нашли меня достойной такой чести, то не откажите мне в Вашей королевской милости… не дозвольте, чтобы незаслуженное пятно омрачило добрую славу Вашей верной жены и малолетней принцессы, Вашей дочери. Отдайте меня под суд, добрый король, но пусть суд будет законным, и не позвольте моим врагам быть моими обвинителями и судьями…
Это смелое требование законного и открытого суда смутило врагов королевы, ведь у них не было ни одной прямой улики против нее, и шансов раздобыть их было не много. К ней приставили четырех женщин. Все они были ее врагами. Но в этом-то и заключался замысел Т. Кромвеля, рассчитывавшего, что они обо всем будут докладывать тюремщику; тот, в свою очередь, будет сообщать ему, а уж он нашепчет королю о том, что сочтет необходимым.
Отец Анны Болейн не был арестован и даже ни в чем не обвинялся, но он так испугался самой возможности ареста, что не посмел ни о чем просить Генриха, справедливо рассудив: чем меньше будут вспоминать о нем, тем лучше. А дочь? Что же: если она не смогла удержаться на троне, значит, сама виновата в произошедшем. Другие придворные тем более не вступились за королеву, и скорбел о ней только Томас Крэнмер, архиепископ Кентерберийский. Он даже намекнул Генриху, что, возможно, тот совершает ошибку:
«Я в такой растерянности, что ум мой пребывает в смущении, ибо ни о ком из женщин не придерживался я мнения лучшего, нежели о ней, каковое побуждает меня думать, что она невиновна». Однако король желал верить в виновность королевы, и архиепископ не отважился на большее, чтобы его самого не признали сторонником Анны. Генрих позаботился и о том, чтобы друзья королевы не докучали ему просьбами или какими-то сведениями о ней, которые могли бы заставить его передумать.
Суд проходил в королевском зале Тауэра, куда набились 2 000 зрителей. Королева вошла, сохраняя спокойствие и хладнокровие на протяжении всего времени, пока Т. Кромвель зачитывал обвинение. Анну Болейн обвинили в прелюбодеянии и измене, словно она соблазняла мужчин «посредством бесстыдных речей, подарков и прочих дел», и они «по причине подлейшего подстрекательства и приманивания помянутой королевы поддались и склонились на уговоры».
Говорили, что признание вырвали у Смитона под пытками, ведь он и раньше не отличался стойкостью, а теперь совсем лишился духа, в особенности после того как Т. Кромвель призвал «двух крепких молодцов», и они то затягивали, то ослабляли веревку на его шее. А возможно, музыканту попросту пригрозили смертью предателя: не повесят, так заживо выпотрошат. Люди знатного рода как правило избегали такого рода участи, а осужденным из сословия М. Смитона, которых признавали в измене, полагалось наказание «по полной программе». И придворный музыкант рассказал следователям все, что они хотели слышать: да, он плотски познал королеву, и она за это платила ему деньги. После этого его заточили в Тауэр и заковали в кандалы.
Спустя какое-то время в прелюбодеянии с Анной обвинили Норриса. Изумленный придворный принялся отрицать такую явную нелепость, но также оказался в Тауэре. Через несколько часов арестована была и Анна Болейн, ее обвиняли в прелюбодеянии с Норрисом, Смитоном и еще одним мужчиной, имя которого до нас не дошло. Генрих приказал заточить ее в Тауэр — в те самые покои, где она провела ночь перед коронацией. Ее тюремщик свидетельствовал, что вначале Анна упала на колени и начала плакать, «и пребывая в таковой скорби, то и дело разражалась громким смехом».
Однако в скором времени Анна поняла, что обречена. «Мистер Кингстон, — обратилась она к тюремщику, — неужели я умру без правосудия?» На это он чопорно ответил, что«и нижайшему из подданных королевских даровано бывает правосудие». Но Анна в ответ только расхохоталась: ей ли не знать, каким было правосудие короля!
А Генрих между тем колебался. Он хотел развода с королевой, но готов был дозволить ей мирно влачить свою жизнь, если она во всем признается. Но Анна написала следующее:
Государь! Недовольство Вашего Величества и мой арест до того странны, что я не знаю… в чем мне виниться. Я тотчас поняла смысл Вашего предложения о помиловании, ибо передал мне его мой старый заклятый враг. Если, по Вашим словам, чистосердечное признание сможет обеспечить мою безопасность, то я готова исполнить Ваше приказание. Но не думайте, что Ваша жена когда-либо и в чем-либо будет вынуждена признать себя виновной в преступлении, о котором она никогда и не помышляла. По истинной правде, ни у одного государя не было такой верной, преданной и любящей жены, какую вы нашли в Анне Болейн, и она таковой осталась бы навеки, если было бы угодно Богу и Вам…
Вы избрали меня, Вашу верноподданную, в королевы и подруги Вашей жизни, чего я не желала и не была достойна. Если Вы со своей стороны нашли меня достойной такой чести, то не откажите мне в Вашей королевской милости… не дозвольте, чтобы незаслуженное пятно омрачило добрую славу Вашей верной жены и малолетней принцессы, Вашей дочери. Отдайте меня под суд, добрый король, но пусть суд будет законным, и не позвольте моим врагам быть моими обвинителями и судьями…
Это смелое требование законного и открытого суда смутило врагов королевы, ведь у них не было ни одной прямой улики против нее, и шансов раздобыть их было не много. К ней приставили четырех женщин. Все они были ее врагами. Но в этом-то и заключался замысел Т. Кромвеля, рассчитывавшего, что они обо всем будут докладывать тюремщику; тот, в свою очередь, будет сообщать ему, а уж он нашепчет королю о том, что сочтет необходимым.
Отец Анны Болейн не был арестован и даже ни в чем не обвинялся, но он так испугался самой возможности ареста, что не посмел ни о чем просить Генриха, справедливо рассудив: чем меньше будут вспоминать о нем, тем лучше. А дочь? Что же: если она не смогла удержаться на троне, значит, сама виновата в произошедшем. Другие придворные тем более не вступились за королеву, и скорбел о ней только Томас Крэнмер, архиепископ Кентерберийский. Он даже намекнул Генриху, что, возможно, тот совершает ошибку:
«Я в такой растерянности, что ум мой пребывает в смущении, ибо ни о ком из женщин не придерживался я мнения лучшего, нежели о ней, каковое побуждает меня думать, что она невиновна». Однако король желал верить в виновность королевы, и архиепископ не отважился на большее, чтобы его самого не признали сторонником Анны. Генрих позаботился и о том, чтобы друзья королевы не докучали ему просьбами или какими-то сведениями о ней, которые могли бы заставить его передумать.
Суд проходил в королевском зале Тауэра, куда набились 2 000 зрителей. Королева вошла, сохраняя спокойствие и хладнокровие на протяжении всего времени, пока Т. Кромвель зачитывал обвинение. Анну Болейн обвинили в прелюбодеянии и измене, словно она соблазняла мужчин «посредством бесстыдных речей, подарков и прочих дел», и они «по причине подлейшего подстрекательства и приманивания помянутой королевы поддались и склонились на уговоры».
Страница 3 из 4
