Наверное, в каждой семье есть хоть одна мрачная история, которую рассказывают под вечер гостям. Но я была уверена, что уж у нас-то ничего страшнее воспоминаний военных лет быть не может. Однако я ошибалась.
Добавить в моё избранное
8 мин, 16 сек 10150
Родом мы из небольшой сибирской деревушки, в которой, судя по воспоминаниям бабушки, отродясь ничего особенного не происходило. Все жили там крепко. Председатель колхоза был мужиком толковым, и наследники у него оказались такие же: удержали все, что имели, даже приумножить смогли. Так что уезжать оттуда никто и не стремился. Разве что за невестой: вокруг же сплошная родня. Но возвращались все. За редким исключением. Моя бабушка Рина таким исключением и была. Поехала учиться в техникум, да так и осталась в городе. В прошлом году бабушка умерла, а перед смертью взяла с меня обещание навестить деревенскую родню. Чтобы ее правнук, мой сын, знал о своих корнях. Собирались мы целый год, но дальше уже откладывать было нельзя, поехали.
Приехали мы — и обомлели. Несмотря на бабушкины рассказы, я ожидала увидеть покосившиеся срубы и пьяных стариков, а вместо этого — домики-пряники вдоль хорошей дороги без единой колдобины! Приняли нас родственники с радостью. Вечер мы коротали за большим обеденным столом — ели оладьи с деревенской сметаной, пили чай со смородиновым листом и делились воспоминаниями. Сын сразу подружился с кузенами и прямо со следующего утра пропал. Прибегали мальчишки только перехватить чего-нибудь, а потом — словно испарялись. Но Арина, мать ребятишек (и одна из моих, соответственно, троюродных сестер), только махала рукой: здесь все свои, никто в обиду не даст. Муж сдружился со здешним главой семейства, моим двоюродным дядей. А я как-то все больше со второй его дочерью Ниной общалась. Она была младше Арины, как и я. В жизни Нине повезло меньше: она овдовела через год после свадьбы. С тех пор так и не встретила нужного человека. С Ниной мы и гуляли.
В тот раз пошли в лесок, уже возвращались с полными корзинками черники домой. Я все больше проникалась симпатией к этой деревушке, а сестра рассказывала мне что тут и как. И вдруг меня осенило: вот оно, мое место! Мысль вспыхнула в голове как молния:
— А что, — говорю, — не нужен вам тут бухгалтер со стажем?
— А есть на примете? — заинтересовалась Нина.
— Рядом идет, — отвечаю, а сама улыбаюсь.
— И жить тут готова? — со смешком спрашивает она. — Ты смотри: тут до благ цивилизации ехать и ехать. Даже электричество может вырубиться на несколько часов.
Но меня словно кто за язык дергал:
— Почему нет? — говорю я. — Квартиру продадим, тут отстроимся. Я и место приметила.
Останавливаюсь и достаю из кармана фотоаппарат, перелистываю снимки, ищу тот самый. Чем-то мне приглянулся холмик недалеко от околицы, поросший редкими березками и колючим кустарником, я его и сфотографировала. Нина глаза сощурила, присмотрелась, а потом потребовала:
— Удали сейчас же!
— Вот еще! — вспылила я.
Нина упрямо поджала губы, развернулась и пошла к деревне. А я так и осталась стоять, озадаченная таким поворотом.
Вечером Нина к ужину не вышла. Я мучилась. Гадала: может, у нее у с этим местом связано что-то. И, не выдержав, пошла к Антонине, матери Нины. Та посуду как раз после ужина мыла, я подвизалась помочь. Поговорили о том о сем, и тут я как бы невзначай:
— Знаю, что нехорошо за глаза о человеке… Но, по-моему, я Нину обидела, а чем — не знаю.
Антонина на меня удивленный взгляд перевела, расспросила, а потом убрала тарелки на полку и позвала меня за маленький столик у окна. Оказалось, что и в нашей семье есть своя страшная история столетней давности, которую мне Антонина и поведала.
Кличка Нескладеха прилипла к Митрофану лет в двенадцать, когда он вытянулся раньше всех, став похожим на жердь. Угловатая юношеская фигура и рост стесняли мальчишку. Он все больше чурался людей и подолгу сидел на пригорке возле старой мельницы, от которой и осталось-то всего остов да пара замшелых жерновов. Именно там можно было вечером наслаждаться переливчатым звоном колоколов, доносящимся с севера, где в далеком селении стояла большая церковь, куда больше местной, у которой и колокольни-то не было! Именно колокольный звон и гнал Митрофана на проклятое место.
«Проклятым» оно звалось потому, что кто бы ни взялся отстраивать меленку, все одно — мука отдавала горечью, а хозяева ссорились, иногда даже до смертей доходило. Но Нескладехе такая слава была только на руку: благодаря ей здесь он мог в одиночестве, развалившись на мягкой траве, слушать, как вдали мелодично переговариваются колокола. А когда настала пора решать, куда податься, Митрофан отправился на север. Хоть и без отцовского благословения.«Ничего ты там не найдешь — только чужих людей, — сказал Вит, сурово глянув на сына. — А от чужих добра не жди». Но Митрофан от своих намерений не отказался даже после десятка розог, выдвинутых отцом в качестве последнего довода.
Встал пораньше, завернул в тряпицу припрятанный матерью хлеб с луковицей, поклонился образам и отправился туда, куда добрые люди, по мнению Вита, сами никогда не пойдут.
Приехали мы — и обомлели. Несмотря на бабушкины рассказы, я ожидала увидеть покосившиеся срубы и пьяных стариков, а вместо этого — домики-пряники вдоль хорошей дороги без единой колдобины! Приняли нас родственники с радостью. Вечер мы коротали за большим обеденным столом — ели оладьи с деревенской сметаной, пили чай со смородиновым листом и делились воспоминаниями. Сын сразу подружился с кузенами и прямо со следующего утра пропал. Прибегали мальчишки только перехватить чего-нибудь, а потом — словно испарялись. Но Арина, мать ребятишек (и одна из моих, соответственно, троюродных сестер), только махала рукой: здесь все свои, никто в обиду не даст. Муж сдружился со здешним главой семейства, моим двоюродным дядей. А я как-то все больше со второй его дочерью Ниной общалась. Она была младше Арины, как и я. В жизни Нине повезло меньше: она овдовела через год после свадьбы. С тех пор так и не встретила нужного человека. С Ниной мы и гуляли.
В тот раз пошли в лесок, уже возвращались с полными корзинками черники домой. Я все больше проникалась симпатией к этой деревушке, а сестра рассказывала мне что тут и как. И вдруг меня осенило: вот оно, мое место! Мысль вспыхнула в голове как молния:
— А что, — говорю, — не нужен вам тут бухгалтер со стажем?
— А есть на примете? — заинтересовалась Нина.
— Рядом идет, — отвечаю, а сама улыбаюсь.
— И жить тут готова? — со смешком спрашивает она. — Ты смотри: тут до благ цивилизации ехать и ехать. Даже электричество может вырубиться на несколько часов.
Но меня словно кто за язык дергал:
— Почему нет? — говорю я. — Квартиру продадим, тут отстроимся. Я и место приметила.
Останавливаюсь и достаю из кармана фотоаппарат, перелистываю снимки, ищу тот самый. Чем-то мне приглянулся холмик недалеко от околицы, поросший редкими березками и колючим кустарником, я его и сфотографировала. Нина глаза сощурила, присмотрелась, а потом потребовала:
— Удали сейчас же!
— Вот еще! — вспылила я.
Нина упрямо поджала губы, развернулась и пошла к деревне. А я так и осталась стоять, озадаченная таким поворотом.
Вечером Нина к ужину не вышла. Я мучилась. Гадала: может, у нее у с этим местом связано что-то. И, не выдержав, пошла к Антонине, матери Нины. Та посуду как раз после ужина мыла, я подвизалась помочь. Поговорили о том о сем, и тут я как бы невзначай:
— Знаю, что нехорошо за глаза о человеке… Но, по-моему, я Нину обидела, а чем — не знаю.
Антонина на меня удивленный взгляд перевела, расспросила, а потом убрала тарелки на полку и позвала меня за маленький столик у окна. Оказалось, что и в нашей семье есть своя страшная история столетней давности, которую мне Антонина и поведала.
Кличка Нескладеха прилипла к Митрофану лет в двенадцать, когда он вытянулся раньше всех, став похожим на жердь. Угловатая юношеская фигура и рост стесняли мальчишку. Он все больше чурался людей и подолгу сидел на пригорке возле старой мельницы, от которой и осталось-то всего остов да пара замшелых жерновов. Именно там можно было вечером наслаждаться переливчатым звоном колоколов, доносящимся с севера, где в далеком селении стояла большая церковь, куда больше местной, у которой и колокольни-то не было! Именно колокольный звон и гнал Митрофана на проклятое место.
«Проклятым» оно звалось потому, что кто бы ни взялся отстраивать меленку, все одно — мука отдавала горечью, а хозяева ссорились, иногда даже до смертей доходило. Но Нескладехе такая слава была только на руку: благодаря ей здесь он мог в одиночестве, развалившись на мягкой траве, слушать, как вдали мелодично переговариваются колокола. А когда настала пора решать, куда податься, Митрофан отправился на север. Хоть и без отцовского благословения.«Ничего ты там не найдешь — только чужих людей, — сказал Вит, сурово глянув на сына. — А от чужих добра не жди». Но Митрофан от своих намерений не отказался даже после десятка розог, выдвинутых отцом в качестве последнего довода.
Встал пораньше, завернул в тряпицу припрятанный матерью хлеб с луковицей, поклонился образам и отправился туда, куда добрые люди, по мнению Вита, сами никогда не пойдут.
Страница 1 из 3
