Наверное, в каждой семье есть хоть одна мрачная история, которую рассказывают под вечер гостям. Но я была уверена, что уж у нас-то ничего страшнее воспоминаний военных лет быть не может. Однако я ошибалась.
Добавить в моё избранное
8 мин, 16 сек 10151
Да и то сказать, мало было желающих со ссыльными-то жить. Но Митрофана и это не пугало. Вела его за собой, словно по ниточке, страсть давняя — желание научиться заставлять колокола звонить так, чтобы у людей сердце отзывалось. Всегда его манила к себе песнь колокольная. Оттого и убегал он на проклятое место слушать, как к вечерне колокола призывают. А когда в праздники да на похороны брал слово старший колокол, сердце мальчишечье и вовсе заходилось от восторга. Много дней прошло с тех пор, как, чуть живой от усталости и голода, свалился Митрофан у ворот церкви в первый снег.
Зима ушла, народились и распустились новые листья, а затем и первые плоды появились. Вот тогда-то уступил Богдан, иерей местного прихода, просьбам мальчишки, безропотно бравшегося до этого даже за самую черную работу. Пообещал-таки научить звонарскому ремеслу. Знал теперь Митрофан, что за колоколами особый уход нужен. Что голос их меняется от погоды, а со временем «старится», становится неверным. Трудно работать со старыми колоколами: у каждого свой нрав, свои капризы. Пошел как-то Митрофан с иереем за старые бараки. Давно знал мальчишка, что ходит туда Богдан раз в неделю и надолго пропадает. Никогда с собой ничего у иерея не было. Только грузная связка ключей на поясе да изредка ветоши отрез. Митрофана иерей взял с собой впервые. Но даже на порог большого мрачного сруба ступать заказал.
Ох, не зря говорят, что любопытство губит! Не удержался мальчонка и бросил-таки в небольшое темное помещение робкий взгляд. И дух захватило! Даже и не заметил, как оказался на пороге. Богдан уже затеплил свечу, от нее зажег керосиновую лампу и только тут спохватился. Но было поздно: Митрофан перешагнул через порог, расширенными от удивления глазами глядя на тяжелые низкие полки. «Дядь Богдан, что это?» — прошептал мальчишка.«Ссыльные колокола», — со вздохом отозвался иерей. «Ссыльные?» — переспросил Митрофан, не отрывая взгляда от полок.
Богдан покачал головой: «Ох, не надо бы тебе тут быть-то», — он снова вздохнул, а потом поставил керосинку на почерневший от времени стол и тяжело опустился на табуретку. «Ну да ладно. Издревле на Руси к бунту призывали колокола. Потому-то, когда бунт подавляли, вместе со ссыльными в Сибирь отправлялся и колокол. Ему вырывали язык и клеймили, как настоящего преступника. Вот и весь сказ». Мальчик, забывшись, рванулся к одному колоколу, поднатужился, приподнял, и по бледным щекам покатились крупные слезы: как и сказал иерей, у колокола был вырван язык.
«Но как же»… — всхлипывая, пролепетал Митрофан, выпуская из рук так и не согревшийся от живого тепла металл. Колокол тяжело бухнулся на полку. Старое дерево не выдержало — треснуло. Колокол покатился на пол, и вдруг отрывисто и глухо, века спустя, зазвучал его голос. «Ссыльный колокол заговорил, — досадливо произнес иерей. — Добра не жди. Руки бы тебе оторвать за такое. Ну да авось никто не слышал». — «Я слышал, — тихо заговорил мальчик. — Он вот здесь… этот голос, — Митрофан сжал рясу на груди. — Зовет». — «Мятежную душу зовет ссыльный колокол, — иерей покачал головой. — Идем, мальчик».
Старшой смены, Семен Дворень, с болью смотрел на Митрофана, уже третий день молча раскачивающегося на кровати вперед-назад. «Говорил я тебе, не бери ты его с собой! Говорил?!» Иерей кивнул.«Да чего уж теперь»… — «Надо было сразу меня звать, — Дворень с укоризной посмотрел на Богдана. — Такие звонари рождаются не каждый день. — Те, которые чуют душу колокола и слышат его голос, даже если он смолк века назад. Что он за колокол-то услышал?» — «Стрелецкий», — Богдан закрыл лицо ладонями, и его плечи вздрогнули.
«Ну-ну», — Семен подошел к шкафу, по-хозяйски отворил дверцы и достал стеклянную бутыль с мутной жидкостью. Налив в две деревянных стопки, он, с силой отняв руки от заплаканного лица иерея, заставил взять одну, а другую поставил на стол. Богдан, судорожно вздохнув, опрокинул содержимое стопки в рот. Пока иерей приходил в себя, Дворень скрутил Митрофана одной рукой, второй-таки просунул между сжатыми челюстями черенок деревянной ложки. «Лей!» — рявкнул он на иерея. Богдан подошел к кровати и тоненькой струйкой влил самогон мальчику в рот. Тот закашлялся. На глаза навернулись слезы, и он тоненько захныкал.«Ну вот и хорошо, — кивнул Дворень. — И то хорошо, что Соловецкий не услышал. Сотня душ неприкаянных. Как-то его ангел отвел»…
За окном быстро темнело. Я сидела и слушала, как завороженная. Только никак не могла понять, зачем мне Антонина это рассказывает.
— А какое это ко мне имеет отношение? — озвучила я свое недоумение.
— Прямое, — словно очнувшись, ответила Антонина. — Митрофану этому мой муж приходится внучатым племянником. А место ты выбрала как раз то, где он колокольный звон слушал.
— А правда это все? Ну, про колокола, — почему-то тема меня заинтересовала не на шутку.
— Про ссылку-то? Конечно, правда, — кивнула Антонина.
Зима ушла, народились и распустились новые листья, а затем и первые плоды появились. Вот тогда-то уступил Богдан, иерей местного прихода, просьбам мальчишки, безропотно бравшегося до этого даже за самую черную работу. Пообещал-таки научить звонарскому ремеслу. Знал теперь Митрофан, что за колоколами особый уход нужен. Что голос их меняется от погоды, а со временем «старится», становится неверным. Трудно работать со старыми колоколами: у каждого свой нрав, свои капризы. Пошел как-то Митрофан с иереем за старые бараки. Давно знал мальчишка, что ходит туда Богдан раз в неделю и надолго пропадает. Никогда с собой ничего у иерея не было. Только грузная связка ключей на поясе да изредка ветоши отрез. Митрофана иерей взял с собой впервые. Но даже на порог большого мрачного сруба ступать заказал.
Ох, не зря говорят, что любопытство губит! Не удержался мальчонка и бросил-таки в небольшое темное помещение робкий взгляд. И дух захватило! Даже и не заметил, как оказался на пороге. Богдан уже затеплил свечу, от нее зажег керосиновую лампу и только тут спохватился. Но было поздно: Митрофан перешагнул через порог, расширенными от удивления глазами глядя на тяжелые низкие полки. «Дядь Богдан, что это?» — прошептал мальчишка.«Ссыльные колокола», — со вздохом отозвался иерей. «Ссыльные?» — переспросил Митрофан, не отрывая взгляда от полок.
Богдан покачал головой: «Ох, не надо бы тебе тут быть-то», — он снова вздохнул, а потом поставил керосинку на почерневший от времени стол и тяжело опустился на табуретку. «Ну да ладно. Издревле на Руси к бунту призывали колокола. Потому-то, когда бунт подавляли, вместе со ссыльными в Сибирь отправлялся и колокол. Ему вырывали язык и клеймили, как настоящего преступника. Вот и весь сказ». Мальчик, забывшись, рванулся к одному колоколу, поднатужился, приподнял, и по бледным щекам покатились крупные слезы: как и сказал иерей, у колокола был вырван язык.
«Но как же»… — всхлипывая, пролепетал Митрофан, выпуская из рук так и не согревшийся от живого тепла металл. Колокол тяжело бухнулся на полку. Старое дерево не выдержало — треснуло. Колокол покатился на пол, и вдруг отрывисто и глухо, века спустя, зазвучал его голос. «Ссыльный колокол заговорил, — досадливо произнес иерей. — Добра не жди. Руки бы тебе оторвать за такое. Ну да авось никто не слышал». — «Я слышал, — тихо заговорил мальчик. — Он вот здесь… этот голос, — Митрофан сжал рясу на груди. — Зовет». — «Мятежную душу зовет ссыльный колокол, — иерей покачал головой. — Идем, мальчик».
Старшой смены, Семен Дворень, с болью смотрел на Митрофана, уже третий день молча раскачивающегося на кровати вперед-назад. «Говорил я тебе, не бери ты его с собой! Говорил?!» Иерей кивнул.«Да чего уж теперь»… — «Надо было сразу меня звать, — Дворень с укоризной посмотрел на Богдана. — Такие звонари рождаются не каждый день. — Те, которые чуют душу колокола и слышат его голос, даже если он смолк века назад. Что он за колокол-то услышал?» — «Стрелецкий», — Богдан закрыл лицо ладонями, и его плечи вздрогнули.
«Ну-ну», — Семен подошел к шкафу, по-хозяйски отворил дверцы и достал стеклянную бутыль с мутной жидкостью. Налив в две деревянных стопки, он, с силой отняв руки от заплаканного лица иерея, заставил взять одну, а другую поставил на стол. Богдан, судорожно вздохнув, опрокинул содержимое стопки в рот. Пока иерей приходил в себя, Дворень скрутил Митрофана одной рукой, второй-таки просунул между сжатыми челюстями черенок деревянной ложки. «Лей!» — рявкнул он на иерея. Богдан подошел к кровати и тоненькой струйкой влил самогон мальчику в рот. Тот закашлялся. На глаза навернулись слезы, и он тоненько захныкал.«Ну вот и хорошо, — кивнул Дворень. — И то хорошо, что Соловецкий не услышал. Сотня душ неприкаянных. Как-то его ангел отвел»…
За окном быстро темнело. Я сидела и слушала, как завороженная. Только никак не могла понять, зачем мне Антонина это рассказывает.
— А какое это ко мне имеет отношение? — озвучила я свое недоумение.
— Прямое, — словно очнувшись, ответила Антонина. — Митрофану этому мой муж приходится внучатым племянником. А место ты выбрала как раз то, где он колокольный звон слушал.
— А правда это все? Ну, про колокола, — почему-то тема меня заинтересовала не на шутку.
— Про ссылку-то? Конечно, правда, — кивнула Антонина.
Страница 2 из 3
