Меломания

И мы улетали со смерчем туда, где всё по-другому, бродили по лесам и лугам, грелись у костра, катались на коньках по замёрзшей реке, скакали на лошадях по диким прериям…

Однажды, слушая «Гримёра» Князя и издалека наблюдая за кибитками бродячего театра, я сказала:

— Не хочу в автобус. Не хочу на работу. Хочу всегда жить в песне.

— В этой? — улыбаясь, спросил Ник.

— Нет, — покачала головой я. — В этой слишком много осени, ветрено и пахнет пылью.

— Тогда в какой? — взгляд Ника стал серьёзным.

— Не знаю. Я не умею представлять так, как ты. Чтобы было тепло и уютно.

— Я поищу.

Он нашёл уже на следующий день. Сдерживаемая мощь низких и высоких струн, шелест маракасов. С вступлением жалобного женского вокала Ник взял меня за руки, и мы полетели. Небольшая комната, освещённая камином и свечами, расставленными на столике и комоде. На полу — пушистая белая шкура. Клетчатый диван и кресла. Густое уютное тепло — именно так, как я хотела. Я подошла к тёмному окну и, сквозь разлитую в пространстве комнаты песню, услышала завывания метели, увидела снег. Отдельные снежинки чуть слышно стучали по стеклу, оседали пушистым комом и с очередным порывом ветра уносились дальше в колючую белую мглу. Ник протянул мне дымящуюся кружку.

— Глинтвейн. Тебе здесь нравится?

— Да. Очень. Спасибо. Кто это поёт? Никогда раньше её не слышала. Жаль, что ни слова не понятно.

— Мари Бойне, — oн чуть помолчал и добавил, — зачем понимать? Достаточно представлять.

Музыка и голос успокаивали и убаюкивали. Я прилегла на диван, укрылась вязаным пледом и сквозь дремоту наблюдала за сидящим у камина Ником. А потом уснула…

Сколько я проспала? Не знаю. Открыла глаза и поняла, что за окном — день. Пасмурный северный день. Ника нигде не было. Была только тихая песня, та самая. Горели свечи, чуть потрескивало пламя в камине. Я подошла к окну. Белая пустыня. Долго я всматривалась вдаль, пытаясь увидеть хоть что-нибудь кроме снега и неба. Ничего. Пробовала открыть тяжёлую дощатую дверь — не получилось. Ничего не оставалось, как сидеть у вечно горящего камина, смотреть на огонь и слушать песню.

Так прошло не знаю сколько дней. Много одинаковых однообразных дней в бесконечно уютной комнате. Со звучащей из ниоткуда одной и той же песней.

Сначала я злилась на Ника. Потом на себя. Потом плакала. Пыталась выбить дверь или окно. Обдумывала способы покончить со всем эти одним махом. Пробовала поджечь мебель огнём от свечей — не горело. Искала верёвку — не нашла. Зато в верхнем ящике комода лежал старый нож, и я, обливаясь слезами, стала пилить запястье, а когда не получилось — с силой воткнула нож в грудь слева. Лезвие ножа входило в тело как в мягкое масло, без крови и боли. И не оставалось ни следа пореза. Влезла в камин прямо в горящее пламя. Мне казалось, что пузыри на моей коже появляются в такт звучащей музыке, но боль не приходила и желанного забытья не наступало. Всё было бесполезно — выбравшись из огня, я обнаружила, что на коже нет ни следа ожогов. В отчаянии я подошла к окну — единственному предмету в этой комнате, позволяющему не забыть, что где-то есть другой мир.

Что-то изменилось в видимом снежном пространстве. Сначала я даже не поняла, что. Далеко-далеко на горизонте виднелись две человеческие фигуры. Я пристально всматривалась в них, и спустя некоторое время поняла, что они идут по направлению ко мне. Они подходили всё ближе и ближе, и вот уже я смогла разглядеть, что это парень и девушка. И на парне красная куртка… Вот они проходят совсем рядом — буквально в пяти метрах от моего окна. Держатся за руки, смеются. Так же, как мы когда-то.

Я кричу и бью ладонями по стеклу. Девушка меня явно не слышит. Ник равнодушным взглядом скользит по окну, уголок его губ чуть дёргается. Он тут же отводит глаза и увлекает девушку прочь. А я остаюсь у окна…

… Кто-нибудь, выключите, наконец, эту чёртову песню! Кто-нибудь…