Фандом: Отблески Этерны. В ночь Излома порой происходят чудеса, и давние враги могут говорить друг с другом откровенно.
Добавить в моё избранное
11 мин, 0 сек 18229
И хорошо. Пусть понервничает от перспектив возможного родства.
— А вы… — начал тессорий и осёкся. — Заранее прошу простить мой вопрос, но мне показалось, что упоминание о событиях давно прошедших не может вызвать вашего неудовольствия…
— Спрашивайте, — устало ответил Вальтер, уже понимая свою ошибку. Игра, которую они затеяли, была опасна, но не тем, что у него могли выведать что-то тайное, а тем, что он не притворялся перед чужим. И это было страшно. Как будто он сам сдирал с себя кожу. И всё же, почему он выбрал именно Манрика, чтобы сделать его жертвой своего безумия? Может быть, потому, что их связывало слишком многое?
Леопольд снова нервно поёрзал в кресле, спохватился и взглянул в сторону, пытаясь обдумать свой вопрос. Ему тоже было не по себе.
— Скажите, вы были в юности влюблены? — наконец спросил он, и Вальтер засмеялся от нелепости этого вопроса. Манрик посмотрел на него как на привидение, и Придд понял, почему: его почти никто не видел смеющимся.
— Конечно, нет, — ответил он, оборвав смех. Тессорий наклонил голову:
— Мне остаётся только позавидовать вашему несравненному хладнокровию и рассудительности, — сказал он.
— А вы? Были ли влюблены вы?
Он не мог сказать точно, в неверном свете свечей всё виделось иначе, но ему показалось, будто в глазах Манрика словно что-то оттаяло.
— Был ли я влюблён? — повторил тот. — Да, был…
Вальтер молчал, ожидая продолжения, и дождался. Манрик потёр глаза, нервно, неловко, и договорил:
— Я любил двух женщин, и обе уже давно мертвы. Надеюсь, своими речами я не оскорблю их память. Одна из них была моя жена. Имя второй я вам назвать не могу.
— Полагаю, что не имел чести знать вторую даму, но не сомневаюсь, что это была во всех отношениях достойная женщина, — промолвил Вальтер. Ему становилось неловко от того, что они откровенничали, как юнцы, и в то же время в этом было какое-то болезненное удовольствие.
— Вы её знали, — тихо ответил тессорий. — И, не сомневаюсь, и тогда относились к этой даме с глубочайшим уважением. Впрочем, мы все…
Он осёкся, но Вальтера словно молния пронзила догадка: дама, которая давно умерла и к которой все относились с глубочайшим уважением, пусть некоторые только на публике, в Талиге была одна.
— Вот как, — произнёс Вальтер, глядя на Манрика совершенно иными глазами. — Кто бы мог подумать…
Тот вскинулся:
— Только посмейте, Вальтер, хоть кому-то…
Придд сделал красноречивый жест, выставив перед собой раскрытую ладонь. Чудеса этой ночи должны были оставаться тайной, иначе перестали бы быть чудесами. И потом, ему бы просто никто не поверил.
Леопольд Манрик любил Алису Дриксенскую, кто бы мог подумать…
— Не спите, Вальтер! — насмешливо произнёс тессорий, успев прийти в себя. Он вообще очень быстро успевал отряхивать свою поседелую рыжую шкуру. — говорят, кто уснёт в ночь Излома, не переживёт следующий год.
Придд вежливо улыбнулся и разлил по бокалам остатки вина. Год рождения королевы Алисы, вспомнил он. Как же это было давно… Леопольд умел любить и вспоминал ушедшее с плохо скрываемой нежностью, а он, Вальтер Придд, не любил никого и никогда. Дому Волны не нужна любовь, там в цене только память. Помнить — значит быть.
Он потёр глаза, скопировав жест Манрика. Утром нужно будет узнать у сына, кого он впустил в приёмную и где был в это время сам.
— Надеюсь, ничто сказанное здесь не уйдёт дальше этой комнаты, — предупредил тессорий, глядя выжидающе. С него станется вызвать Придда на дуэль, выставить вместо себя одного из сыновей… Кого будет выставлять господин супрем, слишком старый и грузный для поединка? Слабого и тонкого старшего сына? Сына, который стал старшим помимо своей воли, получил желаемое, стал тем, кем должен был стать по воле его отца…
Мысли путались: хотелось спать, а вино вдруг показалось слишком крепким. Так всегда бывает — сначала вкусно, а в голову ударяет только потом.
— Слово Чести, — запоздало произнёс он и увидел, как едва заметно Манрик наморщил породистый горбатый нос. Пусть делает что хочет, в эту ночь ничто не может вывести из равновесия Вальтера Придда. Ни глупые суеверия, ни фальшивые чудеса.
— Вальтер, — произнёс Манрик, вдруг оказавшийся совсем рядом. Придд с трудом разлепил веки.
Свечи давно погасли, в окно робко пробивался хмурый зимний рассвет.
— Вы не спали? — неизвестно зачем спросил Вальтер. Губы склонившегося над ним тессория тронула слабая улыбка.
— Я — нет, а вы уснули, и я не стал вас будить.
Интересно, сделал ли что-нибудь коварный лис, пока он спал?
— Прошу прощения, — повинился Вальтер. — Я причинил вам неудобства…
— Ничего страшного.
— В этих креслах, несомненно, удобно, но я должен разыскать сына и отправляться домой, — Вальтер поднялся, стараясь не показывать, что болит спина.
— А вы… — начал тессорий и осёкся. — Заранее прошу простить мой вопрос, но мне показалось, что упоминание о событиях давно прошедших не может вызвать вашего неудовольствия…
— Спрашивайте, — устало ответил Вальтер, уже понимая свою ошибку. Игра, которую они затеяли, была опасна, но не тем, что у него могли выведать что-то тайное, а тем, что он не притворялся перед чужим. И это было страшно. Как будто он сам сдирал с себя кожу. И всё же, почему он выбрал именно Манрика, чтобы сделать его жертвой своего безумия? Может быть, потому, что их связывало слишком многое?
Леопольд снова нервно поёрзал в кресле, спохватился и взглянул в сторону, пытаясь обдумать свой вопрос. Ему тоже было не по себе.
— Скажите, вы были в юности влюблены? — наконец спросил он, и Вальтер засмеялся от нелепости этого вопроса. Манрик посмотрел на него как на привидение, и Придд понял, почему: его почти никто не видел смеющимся.
— Конечно, нет, — ответил он, оборвав смех. Тессорий наклонил голову:
— Мне остаётся только позавидовать вашему несравненному хладнокровию и рассудительности, — сказал он.
— А вы? Были ли влюблены вы?
Он не мог сказать точно, в неверном свете свечей всё виделось иначе, но ему показалось, будто в глазах Манрика словно что-то оттаяло.
— Был ли я влюблён? — повторил тот. — Да, был…
Вальтер молчал, ожидая продолжения, и дождался. Манрик потёр глаза, нервно, неловко, и договорил:
— Я любил двух женщин, и обе уже давно мертвы. Надеюсь, своими речами я не оскорблю их память. Одна из них была моя жена. Имя второй я вам назвать не могу.
— Полагаю, что не имел чести знать вторую даму, но не сомневаюсь, что это была во всех отношениях достойная женщина, — промолвил Вальтер. Ему становилось неловко от того, что они откровенничали, как юнцы, и в то же время в этом было какое-то болезненное удовольствие.
— Вы её знали, — тихо ответил тессорий. — И, не сомневаюсь, и тогда относились к этой даме с глубочайшим уважением. Впрочем, мы все…
Он осёкся, но Вальтера словно молния пронзила догадка: дама, которая давно умерла и к которой все относились с глубочайшим уважением, пусть некоторые только на публике, в Талиге была одна.
— Вот как, — произнёс Вальтер, глядя на Манрика совершенно иными глазами. — Кто бы мог подумать…
Тот вскинулся:
— Только посмейте, Вальтер, хоть кому-то…
Придд сделал красноречивый жест, выставив перед собой раскрытую ладонь. Чудеса этой ночи должны были оставаться тайной, иначе перестали бы быть чудесами. И потом, ему бы просто никто не поверил.
Леопольд Манрик любил Алису Дриксенскую, кто бы мог подумать…
— Не спите, Вальтер! — насмешливо произнёс тессорий, успев прийти в себя. Он вообще очень быстро успевал отряхивать свою поседелую рыжую шкуру. — говорят, кто уснёт в ночь Излома, не переживёт следующий год.
Придд вежливо улыбнулся и разлил по бокалам остатки вина. Год рождения королевы Алисы, вспомнил он. Как же это было давно… Леопольд умел любить и вспоминал ушедшее с плохо скрываемой нежностью, а он, Вальтер Придд, не любил никого и никогда. Дому Волны не нужна любовь, там в цене только память. Помнить — значит быть.
Он потёр глаза, скопировав жест Манрика. Утром нужно будет узнать у сына, кого он впустил в приёмную и где был в это время сам.
— Надеюсь, ничто сказанное здесь не уйдёт дальше этой комнаты, — предупредил тессорий, глядя выжидающе. С него станется вызвать Придда на дуэль, выставить вместо себя одного из сыновей… Кого будет выставлять господин супрем, слишком старый и грузный для поединка? Слабого и тонкого старшего сына? Сына, который стал старшим помимо своей воли, получил желаемое, стал тем, кем должен был стать по воле его отца…
Мысли путались: хотелось спать, а вино вдруг показалось слишком крепким. Так всегда бывает — сначала вкусно, а в голову ударяет только потом.
— Слово Чести, — запоздало произнёс он и увидел, как едва заметно Манрик наморщил породистый горбатый нос. Пусть делает что хочет, в эту ночь ничто не может вывести из равновесия Вальтера Придда. Ни глупые суеверия, ни фальшивые чудеса.
— Вальтер, — произнёс Манрик, вдруг оказавшийся совсем рядом. Придд с трудом разлепил веки.
Свечи давно погасли, в окно робко пробивался хмурый зимний рассвет.
— Вы не спали? — неизвестно зачем спросил Вальтер. Губы склонившегося над ним тессория тронула слабая улыбка.
— Я — нет, а вы уснули, и я не стал вас будить.
Интересно, сделал ли что-нибудь коварный лис, пока он спал?
— Прошу прощения, — повинился Вальтер. — Я причинил вам неудобства…
— Ничего страшного.
— В этих креслах, несомненно, удобно, но я должен разыскать сына и отправляться домой, — Вальтер поднялся, стараясь не показывать, что болит спина.
Страница 3 из 4
