Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. Провинциальный лейтенант СБ служит в личных секретарях у императора, во дворце, посреди хитросплетений высокой политики и склонных к распущенности нравов высшего форства.
Добавить в моё избранное
36 мин, 13 сек 11834
— Представление на этот счет имею. Физиологическое.
Эзар язвительно передразнивает по слогам:
— Фи-зи-о-ло-ги-ческое… Ханжа ты провинциальный. Правильно воспитанный. Ну-ка, налей еще, разговор будет долгим.
Смотреть в лицо стыдно. Лейтенант опускает взгляд. На очертания колена под мягкой тканью домашних брюк; двое сидят уже так близко, что жесткое зеленое сукно мундира и ворсистую темно-синюю ткань разделяют какие-то сантиметры. На широкие пальцы, прочно обхватившие стопку, на ладонь, греющую бесценную янтарную жидкость в стекле прежде, чем поднести к губам, которые на сей раз отпивают по чуть-чуть…
Он судорожно вцепляется в собственный стакан, как утопающий в соломинку. И слушает.
— Секс — с мужчиной, с женщиной, не суть — изнанка отношений. Понял? Верности или распущенности — у кого как, вот что важно. Остальное — точно, физиология. За что я сыну выволочку делаю? За безволие, глупость и слабость. Что ж, слабость к мужикам — это наследственное. Покойник Юрий Безумный, его дядя, грешил тем же. Настолько, что и сына родить не удосужился, да и я своего болвана еле заставил… Скажу, что я сам в молодости бывал неразборчив и знаком с этим делом не понаслышке — не поверишь? Оскорбишься за императорское величие?
— Разыгрываете, сэр…? — рискует переспросить лейтенант.
— Сейчас — нет. Много чести — тебя разыгрывать. — Усмешка, неожиданно теплая. — Расскажу, не поверишь ведь. Об этом в учебниках истории не пишут, а кто попробовал бы написать — Негри бы живо башку открутил. Но я — знаю. Теперь и ты знаешь. Что изменилось?
«Что изменилось? Ничего особенного. Просто мир перевернулся вверх тормашками, и то, что раньше казалось пропастью, обернулось небом и сверкнуло лучом надежды… Молчи уж, поэт СБшный.»
— Не отмолчишься, Саймон. Отвечай, — звучит странно сухим, почти приказным тоном. Но — впервые за этот вечер его называют по имени.
Лейтенант с показным безразличием пожимает плечами.
— Ничего не изменилось. Только вертится теперь на языке личный вопрос.
— Ну?
Улыбаясь, заставляя себя не отводить взгляда (страшно, как прыгать в ледяную воду!), лейтенант уточняет:
— Исключительно в молодости, сэр?
Эзар довольно смеется.
— Браво, таким ты мне нравишься больше! Прогресс; а то сидишь, как парадную шпагу проглотил, и трясешься от страха. Придется удовлетворить, гм-м, твое наглое любопытство.
Пауза. Император потягивается, слегка зевает, как сытый тигр из лимерика (заменяет ли один молоденький офицер трех беспечных девиц?), прикрывает рот ладонью, молчит… Наконец роняет:
— Нет. Не только в молодости. Предвосхищая следующий вопрос: да, по-настоящему нравишься.
Лейтенант цепенеет. «Он что, меня насквозь видит? Да не собирался я ничего такого спрашивать… Нравлюсь. По-настоящему. Я? По-настоящему! Нрав-люсь. Ну ни хрена себе!»
Зациклившийся на одной мысли рассудок — отдельно, болтливый язык — отдельно…
— Сэр, так откровенно вы меня завалите… ой, то есть захвалите.
Эзар откидывает голову и громко хохочет:
— Завалю? И кто из нас двоих… откровеннее? — едва выговаривает он сквозь смех. — Но мне, право слово… нравится… и твой подход к делу тоже…
— Сядь пока, — крепко удерживает он за плечо порывающегося вскочить, пунцового Иллиана. — Силой держать не буду. Твое дежурство закончено, желаешь уйти — спокойно встанешь и выйдешь. Так хочешь говорить дальше — или стоп беседе?
Глаза в пол. Мир сводится к ощущениям и звукам: рука Эзара на плече, его последнее смешливое пофыркивание. «Снять, что ли, эту руку», — размышляет лейтенант. Воображение подсказывает: снять осторожно, на всю запретную секунду задержав хватку, никак не решаясь, убрать ли чужую ладонь или просто накрыть своею… Все. Приехали.
— Да, хочу. И говорить хочу, и… остаться.
— Остаться… — повторяет Эзар и осторожно улыбается. — И надолго?
— На сколько скажете. Вам решать.
Император меряет его долгим, изучающим взглядом.
— Намерен сделать мне персональный подарок, парень? Мой День рождения еще не скоро, смею тебя заверить.
Иллиан тихонько расплывается в улыбке. Сколь знакомы вычурные па словесного танца под девизом «шаг вперед, два шага назад»! Сохранить себе путь к отступлению, шанс свести все к шутке… «Спорю на свои серебряные Глаза Гора, неловко здесь не одному мне». Сама Власть, привыкшая, что любой ее намек — приказ, с преувеличенной осторожностью втискивается в хрупкие рамки приватного разговора на равных. «С осторожностью? Ради меня? — доходит сквозь оглушающую анестезию коньяка, нежданных новостей и усталости. — Что ж, на равных — так на равных».
— Зато мой — через две недели, — шалея от собственной наглости, поясняет лейтенант своему главнокомандующему.
— Значит, это я — твой подарок?!
Эзар язвительно передразнивает по слогам:
— Фи-зи-о-ло-ги-ческое… Ханжа ты провинциальный. Правильно воспитанный. Ну-ка, налей еще, разговор будет долгим.
Смотреть в лицо стыдно. Лейтенант опускает взгляд. На очертания колена под мягкой тканью домашних брюк; двое сидят уже так близко, что жесткое зеленое сукно мундира и ворсистую темно-синюю ткань разделяют какие-то сантиметры. На широкие пальцы, прочно обхватившие стопку, на ладонь, греющую бесценную янтарную жидкость в стекле прежде, чем поднести к губам, которые на сей раз отпивают по чуть-чуть…
Он судорожно вцепляется в собственный стакан, как утопающий в соломинку. И слушает.
— Секс — с мужчиной, с женщиной, не суть — изнанка отношений. Понял? Верности или распущенности — у кого как, вот что важно. Остальное — точно, физиология. За что я сыну выволочку делаю? За безволие, глупость и слабость. Что ж, слабость к мужикам — это наследственное. Покойник Юрий Безумный, его дядя, грешил тем же. Настолько, что и сына родить не удосужился, да и я своего болвана еле заставил… Скажу, что я сам в молодости бывал неразборчив и знаком с этим делом не понаслышке — не поверишь? Оскорбишься за императорское величие?
— Разыгрываете, сэр…? — рискует переспросить лейтенант.
— Сейчас — нет. Много чести — тебя разыгрывать. — Усмешка, неожиданно теплая. — Расскажу, не поверишь ведь. Об этом в учебниках истории не пишут, а кто попробовал бы написать — Негри бы живо башку открутил. Но я — знаю. Теперь и ты знаешь. Что изменилось?
«Что изменилось? Ничего особенного. Просто мир перевернулся вверх тормашками, и то, что раньше казалось пропастью, обернулось небом и сверкнуло лучом надежды… Молчи уж, поэт СБшный.»
— Не отмолчишься, Саймон. Отвечай, — звучит странно сухим, почти приказным тоном. Но — впервые за этот вечер его называют по имени.
Лейтенант с показным безразличием пожимает плечами.
— Ничего не изменилось. Только вертится теперь на языке личный вопрос.
— Ну?
Улыбаясь, заставляя себя не отводить взгляда (страшно, как прыгать в ледяную воду!), лейтенант уточняет:
— Исключительно в молодости, сэр?
Эзар довольно смеется.
— Браво, таким ты мне нравишься больше! Прогресс; а то сидишь, как парадную шпагу проглотил, и трясешься от страха. Придется удовлетворить, гм-м, твое наглое любопытство.
Пауза. Император потягивается, слегка зевает, как сытый тигр из лимерика (заменяет ли один молоденький офицер трех беспечных девиц?), прикрывает рот ладонью, молчит… Наконец роняет:
— Нет. Не только в молодости. Предвосхищая следующий вопрос: да, по-настоящему нравишься.
Лейтенант цепенеет. «Он что, меня насквозь видит? Да не собирался я ничего такого спрашивать… Нравлюсь. По-настоящему. Я? По-настоящему! Нрав-люсь. Ну ни хрена себе!»
Зациклившийся на одной мысли рассудок — отдельно, болтливый язык — отдельно…
— Сэр, так откровенно вы меня завалите… ой, то есть захвалите.
Эзар откидывает голову и громко хохочет:
— Завалю? И кто из нас двоих… откровеннее? — едва выговаривает он сквозь смех. — Но мне, право слово… нравится… и твой подход к делу тоже…
— Сядь пока, — крепко удерживает он за плечо порывающегося вскочить, пунцового Иллиана. — Силой держать не буду. Твое дежурство закончено, желаешь уйти — спокойно встанешь и выйдешь. Так хочешь говорить дальше — или стоп беседе?
Глаза в пол. Мир сводится к ощущениям и звукам: рука Эзара на плече, его последнее смешливое пофыркивание. «Снять, что ли, эту руку», — размышляет лейтенант. Воображение подсказывает: снять осторожно, на всю запретную секунду задержав хватку, никак не решаясь, убрать ли чужую ладонь или просто накрыть своею… Все. Приехали.
— Да, хочу. И говорить хочу, и… остаться.
— Остаться… — повторяет Эзар и осторожно улыбается. — И надолго?
— На сколько скажете. Вам решать.
Император меряет его долгим, изучающим взглядом.
— Намерен сделать мне персональный подарок, парень? Мой День рождения еще не скоро, смею тебя заверить.
Иллиан тихонько расплывается в улыбке. Сколь знакомы вычурные па словесного танца под девизом «шаг вперед, два шага назад»! Сохранить себе путь к отступлению, шанс свести все к шутке… «Спорю на свои серебряные Глаза Гора, неловко здесь не одному мне». Сама Власть, привыкшая, что любой ее намек — приказ, с преувеличенной осторожностью втискивается в хрупкие рамки приватного разговора на равных. «С осторожностью? Ради меня? — доходит сквозь оглушающую анестезию коньяка, нежданных новостей и усталости. — Что ж, на равных — так на равных».
— Зато мой — через две недели, — шалея от собственной наглости, поясняет лейтенант своему главнокомандующему.
— Значит, это я — твой подарок?!
Страница 10 из 11
