Фандом: Ориджиналы. Васелина Премудрая и чайком угостит, и дверь любую откроет. Нужно немного — всего лишь ей поверить.
Добавить в моё избранное
10 мин, 34 сек 10519
А как чистоту наводить начнет, так метлой и машет, а Тени словно не замечает, будто и нету ее. Может и по ней веником пройтись. А она злится — страсть. Возьмет, темноты как напустит, Кулёме мести темно — он и в крик. И смех, и грех, одним словом. Так и живем.
А нечисти здесь всякой хватает. Вот например, мявка. Видал такую? То-то же. А тут в каждом втором доме такая живет. Навроде зверя. Маленькая, не больше зайца, хоть и то сказать — толстые бывают, как порось. Лохматая, уши острые, позади нее хвост длинный болтается, от носа усищи торчат. Мявка она оттого, что звук такой издает: «Мяв, мяв!». Ее в деревне еще кошкой зовут, но это уж я не знаю отчего. Нет, ну еще может быть мявун, или кот. Раньше, сказывают, не было их, но за тот год, что я здесь жить стала, их целая куча развелась. Мявка сама с виду нестрашная, даже приятная, но не так проста. Ходит она бесшумно, на мягких лапах, а в лапах-то когти спрятаны. Она их, когда надо, вмиг выпускает. Видит в темноте, словно белым днем, а то и получше. Поэтому ночью и гуляет. Жизней у нее — не одна, а целых девять штук. И такая она, эта мявка, коварная… В дом к людям проникает, а оттуда — прямиком в душу. Как она это делает, неясно, но люди ей для питанья нужны. Прикидывается она, что много чего ест: и мыша может, и мясо, и рыбу, даже творог. Но я-то их насквозь вижу — едят мявки одну только человечью любовь. А когда моя избушка здесь появилась, такой ни одной не было. Помню, будто вчера было: вышла я осмотреться и сразу в деревню направилась. Смотрю, сидит баба одна (она у самой околицы живет) и дочке своей книжку читает. Я остановилась у забора и слушаю. А дочка ее, лет пяти отроду, спрашивает: «Мама, а мявка есть?» Что, думаю, за мявка такая? А мать ее по голове погладила и говорит:«Конечно, есть. Будешь себя хорошо вести, она и к тебе придет». Девочка обрадовалась и давай по двору скакать, а я дальше пошла. Только уж через два осьмидневья мявки стали появляться в деревне. Так-то.
А давай я тебя покормлю? Сейчас Кулёму кликну только… Ну, как знаешь. Раз есть отказываешься, значит, чаёвничать будем. Заварю я тебе бузинного цвета, да с русалочьей песней, да на светляковой воде… Так попробуешь, еще и добавки попросишь. На вот, пей.
Что еще было? Да мало ли всего… Вот бабка одна захворала в деревне, сын ее ко мне прибежал. Дескать, вылечи мать. Я ему и так, и эдак объясняю, что не лекарка я, да без толку. Пошла. Сама иду и думаю: ведь помрет бабка, они ж мне покоя не дадут. А поправится, скажут — ведьма я. Опять спокойной жизни не будет. Ну, пропащее дело. Пока думала, пришли к избе их. Захожу я в комнату, хворая на лавке у печи лежит. Я сына ее в сени отправила, сказала, что буду заговор читать. А сама на бабку смотрю, а она старая, сморщенная вся, хрипит. По всему видать, вышел ее срок, помирать пора. Я рядом присела и давай тихонько песенку петь, да на саношийском языке. Был такой в одном мире, где я раньше бывала. Пела я, пела, а бабулька возьми да усни. Я в сени выскользнула, там сын дожидается, измаялся весь. Я ему и говорю: «Заговорила я ее, все уж теперь. Поди, печку затопи пожарче, да воды ей родниковой семь раз на день подноси. Поправится твоя мать, да еще сто лет проживет, здоровёхонькая лучше прежнего». Сама с тяжелым сердцем домой пошла. Видела ж, что так на так одна ей дорога — на тот свет. А на третий день сижу я у оконца, траву речную перебираю, а тут в дверь стучат. Открыла я и ахнула — бабка та самая на своих ногах пришла. Бодрая, веселая, румяная. Ну, говорит, внученька, пришла я тебе спасибо сказать. И туесок мне свой сует. Оказалось, она как на второй день себя пришла, так такая ее живость одолела. Она и порядок навела, и пирогов напекла, и огород перекопала. Вот теперь пришла меня угостить — в туесе и пирогов, и овощей разных полно было. Я ее в гости зазвала, так мы полдня просидели, лясы проточили.
Как тебе чаек мой? Хорош? Говорила ж! Давай-давай свою кружку.
А другой раз пошла я за травками в Чащобу. Я туда частенько захаживаю, и в Топи тоже бывает. Уж полгода назад это было, почитай. Тот раз я долго ходила, никак алтын-траву отыскать не могла. Вдруг слышу — плачет кто-то. Меня не проведешь, я уж знала, что такие шутки деревянницы ой как любят. Заманят, да танцевать с ними заставят, пока без сил не упадешь. Я мигом волосы распустила, черевички скинула и пошла на плач. Знай на будущее — деревянница с босым человеком вовек плясать не станет. А уж если ей девка простоволосая попадется, она еще и из леса сама выведет, чтоб по ее владениям такая растрёпа не расхаживала. И вот, вышла я на полянку, а там трое ребятишек деревенских сидят да на три голоса завывают — заплутали, малышня. Меня увидали и еще громче реветь давай. На силу втолковала им, что не деревянница я. Деваться некуда — пришлось без алтын-травы возвращаться, не бросать же их. Пошли мы в деревню. Чащоба-то у нас Буреломная, идти тяжело. Мальчишки три раза уставали, трижды привал делали. Пока блукали, я и ляпнула сдуру ума, что хорошо, что не зима, а то замерзли бы.
А нечисти здесь всякой хватает. Вот например, мявка. Видал такую? То-то же. А тут в каждом втором доме такая живет. Навроде зверя. Маленькая, не больше зайца, хоть и то сказать — толстые бывают, как порось. Лохматая, уши острые, позади нее хвост длинный болтается, от носа усищи торчат. Мявка она оттого, что звук такой издает: «Мяв, мяв!». Ее в деревне еще кошкой зовут, но это уж я не знаю отчего. Нет, ну еще может быть мявун, или кот. Раньше, сказывают, не было их, но за тот год, что я здесь жить стала, их целая куча развелась. Мявка сама с виду нестрашная, даже приятная, но не так проста. Ходит она бесшумно, на мягких лапах, а в лапах-то когти спрятаны. Она их, когда надо, вмиг выпускает. Видит в темноте, словно белым днем, а то и получше. Поэтому ночью и гуляет. Жизней у нее — не одна, а целых девять штук. И такая она, эта мявка, коварная… В дом к людям проникает, а оттуда — прямиком в душу. Как она это делает, неясно, но люди ей для питанья нужны. Прикидывается она, что много чего ест: и мыша может, и мясо, и рыбу, даже творог. Но я-то их насквозь вижу — едят мявки одну только человечью любовь. А когда моя избушка здесь появилась, такой ни одной не было. Помню, будто вчера было: вышла я осмотреться и сразу в деревню направилась. Смотрю, сидит баба одна (она у самой околицы живет) и дочке своей книжку читает. Я остановилась у забора и слушаю. А дочка ее, лет пяти отроду, спрашивает: «Мама, а мявка есть?» Что, думаю, за мявка такая? А мать ее по голове погладила и говорит:«Конечно, есть. Будешь себя хорошо вести, она и к тебе придет». Девочка обрадовалась и давай по двору скакать, а я дальше пошла. Только уж через два осьмидневья мявки стали появляться в деревне. Так-то.
А давай я тебя покормлю? Сейчас Кулёму кликну только… Ну, как знаешь. Раз есть отказываешься, значит, чаёвничать будем. Заварю я тебе бузинного цвета, да с русалочьей песней, да на светляковой воде… Так попробуешь, еще и добавки попросишь. На вот, пей.
Что еще было? Да мало ли всего… Вот бабка одна захворала в деревне, сын ее ко мне прибежал. Дескать, вылечи мать. Я ему и так, и эдак объясняю, что не лекарка я, да без толку. Пошла. Сама иду и думаю: ведь помрет бабка, они ж мне покоя не дадут. А поправится, скажут — ведьма я. Опять спокойной жизни не будет. Ну, пропащее дело. Пока думала, пришли к избе их. Захожу я в комнату, хворая на лавке у печи лежит. Я сына ее в сени отправила, сказала, что буду заговор читать. А сама на бабку смотрю, а она старая, сморщенная вся, хрипит. По всему видать, вышел ее срок, помирать пора. Я рядом присела и давай тихонько песенку петь, да на саношийском языке. Был такой в одном мире, где я раньше бывала. Пела я, пела, а бабулька возьми да усни. Я в сени выскользнула, там сын дожидается, измаялся весь. Я ему и говорю: «Заговорила я ее, все уж теперь. Поди, печку затопи пожарче, да воды ей родниковой семь раз на день подноси. Поправится твоя мать, да еще сто лет проживет, здоровёхонькая лучше прежнего». Сама с тяжелым сердцем домой пошла. Видела ж, что так на так одна ей дорога — на тот свет. А на третий день сижу я у оконца, траву речную перебираю, а тут в дверь стучат. Открыла я и ахнула — бабка та самая на своих ногах пришла. Бодрая, веселая, румяная. Ну, говорит, внученька, пришла я тебе спасибо сказать. И туесок мне свой сует. Оказалось, она как на второй день себя пришла, так такая ее живость одолела. Она и порядок навела, и пирогов напекла, и огород перекопала. Вот теперь пришла меня угостить — в туесе и пирогов, и овощей разных полно было. Я ее в гости зазвала, так мы полдня просидели, лясы проточили.
Как тебе чаек мой? Хорош? Говорила ж! Давай-давай свою кружку.
А другой раз пошла я за травками в Чащобу. Я туда частенько захаживаю, и в Топи тоже бывает. Уж полгода назад это было, почитай. Тот раз я долго ходила, никак алтын-траву отыскать не могла. Вдруг слышу — плачет кто-то. Меня не проведешь, я уж знала, что такие шутки деревянницы ой как любят. Заманят, да танцевать с ними заставят, пока без сил не упадешь. Я мигом волосы распустила, черевички скинула и пошла на плач. Знай на будущее — деревянница с босым человеком вовек плясать не станет. А уж если ей девка простоволосая попадется, она еще и из леса сама выведет, чтоб по ее владениям такая растрёпа не расхаживала. И вот, вышла я на полянку, а там трое ребятишек деревенских сидят да на три голоса завывают — заплутали, малышня. Меня увидали и еще громче реветь давай. На силу втолковала им, что не деревянница я. Деваться некуда — пришлось без алтын-травы возвращаться, не бросать же их. Пошли мы в деревню. Чащоба-то у нас Буреломная, идти тяжело. Мальчишки три раза уставали, трижды привал делали. Пока блукали, я и ляпнула сдуру ума, что хорошо, что не зима, а то замерзли бы.
Страница 2 из 3
