Фандом: Миры Ольги Громыко. Спите, жители Ориты, в Орите всё спокойно… Говорят, когда-то по улицам ходил специальный обережник-глашатай, обязанный каждый час кричать в голос, что всё спокойно и можно продолжать спать.
Добавить в моё избранное
5 мин, 29 сек 18066
Спите, жители Ориты, в Орите всё спокойно… Говорят, когда-то по улицам ходил специальный обережник-глашатай, обязанный каждый час кричать в голос, что всё спокойно и можно продолжать спать. Джай презрительно сплюнул в случившуюся рядом урну: если бы его каждый час будили подобной дуростью, он бы первым беспорядки и учинил. И подрался бы от души, и в каталажке потом выспался бы. В кармане застрекотало. Джай потянул из кармана переговорник и выругался: на экранчике махала чёрно-белыми крыльями нарисованная птица. Ведь предупреждал же! А толку-то… Переговорник снова зачирикал. Джай безнадёжно выругался и поднёс аппарат к уху:
— И?
— Я видет', радост' твоя нэ имэт' граныц, — предсказуемо заявил ЭрТар. Джай смиренно посмотрел на небо, безмолвно вопрошая Привратницу, Иггра Двуединого, Божественных Братьев и Лысого-с-Бубном, за что ему такое наказание.
— И? — повторил он запрос и, подумав, добавил:
— Я на дежурстве. И сегодня Канун.
Дежурить в Канун Возвращения Привратницы — главный официальный праздник — Джай терпеть не мог. Хотя бы потому, что ни один Канун без него, Джая, за всё время его службы в Оритской обережи ещё не обошёлся.
— Знаю, — «сорока» тут же отбросил шутовство и выплюнул чудовищный нарочитый акцент. — Площадь у пятых ворот. Нездоровое шевеление у статуи. Ничего криминального, но постамент в горошек…
— Уже был, — тоскливо закончил Джай, вспоминая позапрошлогодние события. В двух кварталах от пятых ворот располагалась высшая школа, принадлежащая конфессии Двуединого, и стоящей на площади мраморной Привратнице приходилось нелегко — школяры считали прямо-таки своим долгом что-нибудь учинить над изображением основной покровительницы Царствия. Несчастную статую обливали известью, наряжали в платье продажной девки, раскрашивали в разные цвета, расписывали неприличными выражениями… Мраморная девушка сносила всё с приветливой, слегка задумчивой улыбкой. А Джай помнил ту, с которой семерик столетий назад эту статую ваяли. И ЭрТар помнил. И обоим хотелось навешать пакостникам хороших пинков, но учение Иггра Двуединого еретическим и экстремистским так и не признали, а за оскорбление чувств приверженцев действующей конфессии можно было и под суд угодить.
— Э! Они её разбить собираются! — «сорока» возмущённо булькнул. — Всё, друг, ты как хочешь, а я убивать!
— Стой! — рявкнул Джай в пищащий переговорник, помянул Лысого-с-Бубном и помчался к пятым воротам, срезая путь через чужие палисадники и нещадно топча Индорины пионы и Льялины розы. Воплей с утра будет — не оберёшься, но статуя важнее. Хотя и мелькнула подлая мыслишка, что, если дать иггрианцам свалить мраморную Привратницу, то в этот раз от статьи за вандализм школа не отвертится. И будь это любое другое изображение покровительницы — он так и сделал бы. Но за статую у пятых ворот они с горцем вместе и порознь ломали руки и считали зубы. И свалить её за семерик столетий не удалось никому, хотя пытались многие. Гадков Канун, гадковы иггрианцы, гадковы розы! Спите, жители Ориты, в Орите всё спокойно…
На площадь у пятых ворот Джай вылетел едва ли не кубарем, споткнувшись о какой-то кирпич:
— Орит… ская о… бер-жь, сем-рной Джай… всем стоять!
— А всэ и так ужэ стоят, дарагой, — радостно отозвался сидящий на постаменте ЭрТар, поигрывая мыслестрелом. Джай огляделся: стоящих на площади было трое: мраморная Привратница, изогнувший спину Тишш и какой-то мужик с метлой наперевес. С семерик юнцов разной степени подпития, скорчившись, жались к глухой стене прядильной фабрики, тихонько подвывая на каждое движение охраняющего их кошака, а у подножия статуи один парень в форменной робе иггрианской высшей школы почти торжественно попирал коленом второго такого же. Попираемый шипел и извивался, но безрезультатно.
— Этот тоже стоит? — кивнул на него Джай, переводя дух.
— Канэшна, дарагой, вот прямо лёжа и стоит, — уверил его «сорока». — А ты маладэц, цвэток наша радост' прынёс.
— Какой цветок? — обалдел Джай, поспешно ощупывая и оглядывая себя, удивлённо уставился на цветок шиповника, нагло уцепившийся за форменные обережьи штаны в районе колена. — Твою ж… Льяля!
— Хэй, опят' ты ей клумба потоптал? — осклабился ЭрТар. Джай сокрушённо покачал головой и, махнув рукой, рассмеялся вместе с другом:
— Дорогу срезал, — повертел в пальцах слегка измятый цветок и осторожно пристроил его в протянутых в благословляющем жесте мраморных ладонях. Пальцы привычно уловили отголосок тепла. Лето, а статуя стоит посреди площади, вот и нагрелась. — Что здесь произошло?
— А то ясно что, — отозвался мужик с метлой, отворачиваясь от живописной группы у стены. — Я сторож тутошний, Мараханом кличут. Вышел вот на небо глянуть, погоду завтрюю прозреть, а тут эти негодники, — замахнулся метлой на скулящих школяров, — красавицу-то нашу, охранительницу, ломать вздумали. Я за метлу — и на них.
— И?
— Я видет', радост' твоя нэ имэт' граныц, — предсказуемо заявил ЭрТар. Джай смиренно посмотрел на небо, безмолвно вопрошая Привратницу, Иггра Двуединого, Божественных Братьев и Лысого-с-Бубном, за что ему такое наказание.
— И? — повторил он запрос и, подумав, добавил:
— Я на дежурстве. И сегодня Канун.
Дежурить в Канун Возвращения Привратницы — главный официальный праздник — Джай терпеть не мог. Хотя бы потому, что ни один Канун без него, Джая, за всё время его службы в Оритской обережи ещё не обошёлся.
— Знаю, — «сорока» тут же отбросил шутовство и выплюнул чудовищный нарочитый акцент. — Площадь у пятых ворот. Нездоровое шевеление у статуи. Ничего криминального, но постамент в горошек…
— Уже был, — тоскливо закончил Джай, вспоминая позапрошлогодние события. В двух кварталах от пятых ворот располагалась высшая школа, принадлежащая конфессии Двуединого, и стоящей на площади мраморной Привратнице приходилось нелегко — школяры считали прямо-таки своим долгом что-нибудь учинить над изображением основной покровительницы Царствия. Несчастную статую обливали известью, наряжали в платье продажной девки, раскрашивали в разные цвета, расписывали неприличными выражениями… Мраморная девушка сносила всё с приветливой, слегка задумчивой улыбкой. А Джай помнил ту, с которой семерик столетий назад эту статую ваяли. И ЭрТар помнил. И обоим хотелось навешать пакостникам хороших пинков, но учение Иггра Двуединого еретическим и экстремистским так и не признали, а за оскорбление чувств приверженцев действующей конфессии можно было и под суд угодить.
— Э! Они её разбить собираются! — «сорока» возмущённо булькнул. — Всё, друг, ты как хочешь, а я убивать!
— Стой! — рявкнул Джай в пищащий переговорник, помянул Лысого-с-Бубном и помчался к пятым воротам, срезая путь через чужие палисадники и нещадно топча Индорины пионы и Льялины розы. Воплей с утра будет — не оберёшься, но статуя важнее. Хотя и мелькнула подлая мыслишка, что, если дать иггрианцам свалить мраморную Привратницу, то в этот раз от статьи за вандализм школа не отвертится. И будь это любое другое изображение покровительницы — он так и сделал бы. Но за статую у пятых ворот они с горцем вместе и порознь ломали руки и считали зубы. И свалить её за семерик столетий не удалось никому, хотя пытались многие. Гадков Канун, гадковы иггрианцы, гадковы розы! Спите, жители Ориты, в Орите всё спокойно…
На площадь у пятых ворот Джай вылетел едва ли не кубарем, споткнувшись о какой-то кирпич:
— Орит… ская о… бер-жь, сем-рной Джай… всем стоять!
— А всэ и так ужэ стоят, дарагой, — радостно отозвался сидящий на постаменте ЭрТар, поигрывая мыслестрелом. Джай огляделся: стоящих на площади было трое: мраморная Привратница, изогнувший спину Тишш и какой-то мужик с метлой наперевес. С семерик юнцов разной степени подпития, скорчившись, жались к глухой стене прядильной фабрики, тихонько подвывая на каждое движение охраняющего их кошака, а у подножия статуи один парень в форменной робе иггрианской высшей школы почти торжественно попирал коленом второго такого же. Попираемый шипел и извивался, но безрезультатно.
— Этот тоже стоит? — кивнул на него Джай, переводя дух.
— Канэшна, дарагой, вот прямо лёжа и стоит, — уверил его «сорока». — А ты маладэц, цвэток наша радост' прынёс.
— Какой цветок? — обалдел Джай, поспешно ощупывая и оглядывая себя, удивлённо уставился на цветок шиповника, нагло уцепившийся за форменные обережьи штаны в районе колена. — Твою ж… Льяля!
— Хэй, опят' ты ей клумба потоптал? — осклабился ЭрТар. Джай сокрушённо покачал головой и, махнув рукой, рассмеялся вместе с другом:
— Дорогу срезал, — повертел в пальцах слегка измятый цветок и осторожно пристроил его в протянутых в благословляющем жесте мраморных ладонях. Пальцы привычно уловили отголосок тепла. Лето, а статуя стоит посреди площади, вот и нагрелась. — Что здесь произошло?
— А то ясно что, — отозвался мужик с метлой, отворачиваясь от живописной группы у стены. — Я сторож тутошний, Мараханом кличут. Вышел вот на небо глянуть, погоду завтрюю прозреть, а тут эти негодники, — замахнулся метлой на скулящих школяров, — красавицу-то нашу, охранительницу, ломать вздумали. Я за метлу — и на них.
Страница 1 из 2
