Фандом: Ориджиналы. Что-то неладное творится в королевстве. Сначала принцессу едва не похитили из собственной спальни. Потом объявился проповедник некой неизвестной богини и принялся грозить иноверцам карами с небес. И угрозы эти — о, ужас — начали сбываться одна за другой. А где-то за морем, в диком знойном краю, зреет, похоже, заговор против короля и государства. Или даже против всего человечества. Тяжела стала корона, да и мантия сроду не была легким грузом. Добро, хоть, что перед лицом всех этих невзгод король не остался одинок. Прийти на помощь готов сэр Ролан — давний друг его величества, а ныне особо приближенное лицо при дворе.
Добавить в моё избранное
144 мин, 15 сек 12696
Несколько человек приобщались к проповеди, выглядывая из окон и с балконов близлежащих домов. А кто-то даже забрался на крышу. Не боясь свалиться, соскользнув по крутому скату. Некоторые из собравшихся, особенно юные девушки, забирались на плечи спутников.
А с освободившегося постамента вещал черный как ворона жрец. Истины своей веры донося короткими, похожими на карканье, репликами. При этом он то и дело самопроизвольно впадал в ярость. Чуть ли не в истерику. И тогда, багровея, принимался жестикулировать да грозить кулаками небу. А голос, без того громкий, превращался в визг.
На проповеди сэр Ролан и капитан стражи Крогер поприсутствовали минут десять. Больше, как решил конфидент, смысла не имело. Ибо в речи своей проповедник был хоть и неутомим, но… донельзя однообразен. От утверждения об истинности веры только в богиню луны он неизменно переходил к клеймению фальшивых идолов. Просто-таки с грязью смешивал — и чужих богов и их приверженцев. За клеймением обычно следовало обещание кар. И призыв умилостивить богиню, дабы та не гневалась.
А потом… все по новому кругу. Истинная вера, идолопоклонники, возмездие. Да необходимость снискать милость Урдалайи.
Но ни разу черный жрец не сказал ничего о самой своей богине. А ведь любой, прежде знакомый Ролану, культ непременно располагал историей своего божества. Да подробнейшей! Включая визит оного в мир смертных. Но никогда, похоже, Урдалайа не удостаивала людей своим пришествием. Ни разу не касалась мирской грязи. Не карала неверных и не награждала особо верных поборников. Да и что вообще делала — оставалось тайной.
Еще проповедник ни словом не обмолвился о поведении, которого должен придерживаться последователь его культа. Надлежит ли поклоннику богини луны жить в целомудрии? Или, напротив, предаваться разврату, как к тому призывает Темный Культ? Быть бескорыстным или искать выгоду за счет иноверцев? А за счет собратьев по вере? И считать ли вообще богатство пороком?
Все эти вопросы роились в голове сэра Ролана, пока он слушал проповедь. И ни на один из них злополучный жрец ответить так и не удосужился. Чем еще больше укрепил подозрение конфидента, зародившееся еще в разговоре с губернатором. И теперь оно оформилось в конкретные слова.
«А ведь культ-то, похоже, пустышка!»
Иначе и нельзя было назвать веру, не подкрепленную историей и заповедями. Веру, о которой прежде не слышали не только жители провинциального города. Но даже лицо, приближенное к королю и вовсе не чуждое просвещения.
Культ Урдалайи казался королевскому конфиденту не просто выдуманным, но выдуманным наспех. Небрежно. Самое большее, на что хватило проповедника… или иного неведомого его создателя — это придумать некое подобие священного жеста. Время от времени жрец воздевал правую руку к небу. И орал, обращаясь к собравшимся: «кто опустит руки, тот поганый идолопоклонник!» После чего множество рук вздымалось над толпой. Не остались в стороне даже слушатели на балконах. И на крышах: один из этих, последних, даже сорвался по неосторожности. С криком скатился он на булыжники мостовой.
— Итак, — вполголоса молвил сэр Ролан, обращаясь к капитану Крогеру, — я услышал все что хотел. И хотел бы познакомиться со жрецом с другой стороны. Где он остановился?
— На постоялом дворе «Дочь полковника», — подчеркнуто бесстрастно проскрипел командир стражи, — я покажу.
И оба, протиснувшись сквозь толпу, нырнули в ближайшую подворотню.
По улице навстречу сэру Ролану и капитану Крогеру неспешно катился экипаж, запряженный парой лошадей. Когда он поравнялся с двумя пешеходами, извозчик поинтересовался, имея в виду маячившую впереди толпу.
— А что это там? Зачем толкутся?
— Жрец Урдалайи проповедует, — с солдатской прямолинейностью сообщил командир стражи.
Услышав такой ответ, извозчик предпочел подстегнуть лошадей взмахом вожжей. И развернул экипаж в обратную сторону.
Портрет полковника, в честь дочери которого был назван постоялый двор, висел на стене в обеденном зале. При виде этого портрета сэр Ролан на несколько секунд замешкался. Данный конкретный полковник показался ему знакомым. Вот только где именно они пересекались?
В Каз-Рошале, когда его величество награждал особо отличившихся офицеров? Или, может, на позициях — во время войны с ледянниками четыре года назад? Ролан тогда ездил в расположение действующей армии с инспекционной поездкой. А что если… неужели оный полковник был одним из соратников Лодвига Третьего? Когда тот еще не именовался ни Третьим, ни милосердным. И только начал свой путь к престолу.
Конфидент пытался вспомнить — но безуспешно.
Помимо портрета обеденный зал украшали кое-какие атрибуты армейской жизни. Большой барабан, горн, пара скрещенных сабель на стене. Под потолком был протянут канат, украшенный вереницей флажков. Раскрашены флажки были как знамена армейских частей.
А с освободившегося постамента вещал черный как ворона жрец. Истины своей веры донося короткими, похожими на карканье, репликами. При этом он то и дело самопроизвольно впадал в ярость. Чуть ли не в истерику. И тогда, багровея, принимался жестикулировать да грозить кулаками небу. А голос, без того громкий, превращался в визг.
На проповеди сэр Ролан и капитан стражи Крогер поприсутствовали минут десять. Больше, как решил конфидент, смысла не имело. Ибо в речи своей проповедник был хоть и неутомим, но… донельзя однообразен. От утверждения об истинности веры только в богиню луны он неизменно переходил к клеймению фальшивых идолов. Просто-таки с грязью смешивал — и чужих богов и их приверженцев. За клеймением обычно следовало обещание кар. И призыв умилостивить богиню, дабы та не гневалась.
А потом… все по новому кругу. Истинная вера, идолопоклонники, возмездие. Да необходимость снискать милость Урдалайи.
Но ни разу черный жрец не сказал ничего о самой своей богине. А ведь любой, прежде знакомый Ролану, культ непременно располагал историей своего божества. Да подробнейшей! Включая визит оного в мир смертных. Но никогда, похоже, Урдалайа не удостаивала людей своим пришествием. Ни разу не касалась мирской грязи. Не карала неверных и не награждала особо верных поборников. Да и что вообще делала — оставалось тайной.
Еще проповедник ни словом не обмолвился о поведении, которого должен придерживаться последователь его культа. Надлежит ли поклоннику богини луны жить в целомудрии? Или, напротив, предаваться разврату, как к тому призывает Темный Культ? Быть бескорыстным или искать выгоду за счет иноверцев? А за счет собратьев по вере? И считать ли вообще богатство пороком?
Все эти вопросы роились в голове сэра Ролана, пока он слушал проповедь. И ни на один из них злополучный жрец ответить так и не удосужился. Чем еще больше укрепил подозрение конфидента, зародившееся еще в разговоре с губернатором. И теперь оно оформилось в конкретные слова.
«А ведь культ-то, похоже, пустышка!»
Иначе и нельзя было назвать веру, не подкрепленную историей и заповедями. Веру, о которой прежде не слышали не только жители провинциального города. Но даже лицо, приближенное к королю и вовсе не чуждое просвещения.
Культ Урдалайи казался королевскому конфиденту не просто выдуманным, но выдуманным наспех. Небрежно. Самое большее, на что хватило проповедника… или иного неведомого его создателя — это придумать некое подобие священного жеста. Время от времени жрец воздевал правую руку к небу. И орал, обращаясь к собравшимся: «кто опустит руки, тот поганый идолопоклонник!» После чего множество рук вздымалось над толпой. Не остались в стороне даже слушатели на балконах. И на крышах: один из этих, последних, даже сорвался по неосторожности. С криком скатился он на булыжники мостовой.
— Итак, — вполголоса молвил сэр Ролан, обращаясь к капитану Крогеру, — я услышал все что хотел. И хотел бы познакомиться со жрецом с другой стороны. Где он остановился?
— На постоялом дворе «Дочь полковника», — подчеркнуто бесстрастно проскрипел командир стражи, — я покажу.
И оба, протиснувшись сквозь толпу, нырнули в ближайшую подворотню.
По улице навстречу сэру Ролану и капитану Крогеру неспешно катился экипаж, запряженный парой лошадей. Когда он поравнялся с двумя пешеходами, извозчик поинтересовался, имея в виду маячившую впереди толпу.
— А что это там? Зачем толкутся?
— Жрец Урдалайи проповедует, — с солдатской прямолинейностью сообщил командир стражи.
Услышав такой ответ, извозчик предпочел подстегнуть лошадей взмахом вожжей. И развернул экипаж в обратную сторону.
Портрет полковника, в честь дочери которого был назван постоялый двор, висел на стене в обеденном зале. При виде этого портрета сэр Ролан на несколько секунд замешкался. Данный конкретный полковник показался ему знакомым. Вот только где именно они пересекались?
В Каз-Рошале, когда его величество награждал особо отличившихся офицеров? Или, может, на позициях — во время войны с ледянниками четыре года назад? Ролан тогда ездил в расположение действующей армии с инспекционной поездкой. А что если… неужели оный полковник был одним из соратников Лодвига Третьего? Когда тот еще не именовался ни Третьим, ни милосердным. И только начал свой путь к престолу.
Конфидент пытался вспомнить — но безуспешно.
Помимо портрета обеденный зал украшали кое-какие атрибуты армейской жизни. Большой барабан, горн, пара скрещенных сабель на стене. Под потолком был протянут канат, украшенный вереницей флажков. Раскрашены флажки были как знамена армейских частей.
Страница 9 из 41
