Фандом: Ориджиналы. Кто это, парижский гамен? Беспризорник, пытающийся существовать в жутких условия, диктуемых ему самой жизнью. А что такое мадридский гамен? Как можно выжить, если за каждый промах ты рискуешь поплатиться жизнью? Лидии пришлось пройти через множество испытаний, прежде чем она получила возможность существовать нормально, жить полноценной жизнью, а не в постоянном страхе. Но ничто не дается нам бесплатно. За все надо платить…
Добавить в моё избранное
127 мин, 32 сек 12215
Вы сказали, что не помните моей физиономии… Может, это и к лучшему… А вот я вашей никогда не забуду. Слишком много вы сделали хорошего для меня.
— Что же, например?
— Ну… — она задумчиво провела пальцем по перилам лестницы. — Отнеслись ко мне как к человеку. Накормили меня. Помогли с мандолиной. Позволили пообщаться с собакой. Словом, как вы видите, сеньор де Сольеро, хорошего было достаточно.
— Пока ничего такого не заметил, — ворчливо ответил актер. — И будь добра: зови меня по имени. Слишком моя фамилия похожа на дворянскую… А это значит ставить себя в один ряд со знатными испанцами. И, к тому же, чистокровными.
— Чистокровными? — удивленно переспросила она, понемногу оттаивая. Хосе умел расположить. И происходило это, по иронии судьбы, именно в те моменты, когда он начинал ворчать. Это придавало его облику интеллигентного человека такую комичность, что никто еще не устоял перед этим магическим состоянием.
— Я на четверть русский, — кивнул он. — Семья моей бабушки со стороны матери бежала в Испанию в конце прошлого века. Я, собственно, пытался выучить язык, к которому имею какое никакое, но отношение, но, к стыду своему, скажу, что потерпел поражение. То есть, с легкой руки моей дражайшей бабушки я знаю несколько сотен слов и фраз, могу построить простейшие предложения, но книги в оригинале читать еще не научился. И вряд ли еще научусь когда-нибудь. За этим надо идти к матушке. А старая дама, у которой я бываю не так уж часто, просто не успела выучить меня всему, что знала.
— Однако, мы, кажется, отвлеклись. Ты так и не рассказала мне о своем существовании. Я понимаю, что говорить правду чужому тебе не очень хочется, судя по всему, но я прекрасно помню, как ты не любишь ложь. Поэтому будь добра: расскажи, иначе я умру от любопытства.
Лидия недоверчиво посмотрела на него. Вообще-то она видела его и раньше, на улицах, где она иногда пела, на мессах, всегда в одной и той же церкви, но он словно не замечал ее. И хотя он сказал, что не помнит ее лица, она отнюдь не была склонна доверять ему. Кто сказал, что он не лжет? Кто сказал, что ее нельзя обмануть? Можно. И почему ей хочется рассказать ему все, что произошло в эти десять лет? Почему?!
На эти вопросы не было ответа. Вернее, был, но не один, а несколько. Возможно, ему действительно интересно. Но если человеку интересно, это отнюдь не значит, что он не отдалится от нее потом, когда все будет рассказано. Возможно, он просто хочет отдохнуть от трудов праведных, пока она будет развлекать его своими историями. Возможно, ему просто не хватает общения, не хватает людей его круга. Но почему тогда она? У нее нет даже полного среднего образования, что уж говорить о высшем! Верно, здесь была какая-то иная причина…
Она тогда ходила в штанах, таких же драных, как и рубашка-ковбойка, с дырами на коленях, протертых до невозможности, стриженная, маленькая — вдвое меньше собственных родителей по росту, — но не дай бог кому-то из богатых кварталов попасться ей в ее маленькие ручонки. Гувернантки, важно выгуливавшие своих малышей, едва завидев ее фигурку вдали, спешили убраться оттуда подальше: никому не хотелось, чтобы беспризорница сделала что-нибудь детям. Но никогда ее шутки не пересекали границы, которую она очертила сама себе. Ни один ребенок, попавший к ней, не был серьезно поранен. Ее действия были направлены на то, чтобы хоть немножко попортить крови пышным матронам, галдящим на лавочках, словно сороки, и совершенно не обращавших внимания на своих подопечных — то тех пор пока ребенок не оказывался у нее.
Правда, действовать надо было осторожно: капризные дети богачей никогда не упускали случая наговорить о ней всяких глупостей. Лидия однажды осталась подольше на площадке, отпустив аккуратную девочку в розовом платьице и туфлях с блестящими пряжками. Разумеется, гувернантки ее видеть не могли: она сидела верхом на толстой ветке дерева, скрытая густой листвой, и, чтобы не расхохотаться, колотила своими разбитыми башмаками по коре. По словам девочки у нее был большущий подвал, в котором страшно пылал огонь, и она поднесла несчастную малютку к очагу и намеревалась изжарить ее, будто барана. Да если бы у Лидии была половина того, что ей приписывали! Если бы у нее был подвал, в котором пылало живительное пламя, разве стала бы она нападать на детей?! Богачи отнимали у их семьи деньги, задавливая налогами, глумились над ее отцом, когда он, нетрезвый, приходил на биржу просится на работу. Их разряженные, надушенные жены смеялись над ее матерью, работавшей в театре уборщицей.
— Что же, например?
— Ну… — она задумчиво провела пальцем по перилам лестницы. — Отнеслись ко мне как к человеку. Накормили меня. Помогли с мандолиной. Позволили пообщаться с собакой. Словом, как вы видите, сеньор де Сольеро, хорошего было достаточно.
— Пока ничего такого не заметил, — ворчливо ответил актер. — И будь добра: зови меня по имени. Слишком моя фамилия похожа на дворянскую… А это значит ставить себя в один ряд со знатными испанцами. И, к тому же, чистокровными.
— Чистокровными? — удивленно переспросила она, понемногу оттаивая. Хосе умел расположить. И происходило это, по иронии судьбы, именно в те моменты, когда он начинал ворчать. Это придавало его облику интеллигентного человека такую комичность, что никто еще не устоял перед этим магическим состоянием.
— Я на четверть русский, — кивнул он. — Семья моей бабушки со стороны матери бежала в Испанию в конце прошлого века. Я, собственно, пытался выучить язык, к которому имею какое никакое, но отношение, но, к стыду своему, скажу, что потерпел поражение. То есть, с легкой руки моей дражайшей бабушки я знаю несколько сотен слов и фраз, могу построить простейшие предложения, но книги в оригинале читать еще не научился. И вряд ли еще научусь когда-нибудь. За этим надо идти к матушке. А старая дама, у которой я бываю не так уж часто, просто не успела выучить меня всему, что знала.
— Однако, мы, кажется, отвлеклись. Ты так и не рассказала мне о своем существовании. Я понимаю, что говорить правду чужому тебе не очень хочется, судя по всему, но я прекрасно помню, как ты не любишь ложь. Поэтому будь добра: расскажи, иначе я умру от любопытства.
Лидия недоверчиво посмотрела на него. Вообще-то она видела его и раньше, на улицах, где она иногда пела, на мессах, всегда в одной и той же церкви, но он словно не замечал ее. И хотя он сказал, что не помнит ее лица, она отнюдь не была склонна доверять ему. Кто сказал, что он не лжет? Кто сказал, что ее нельзя обмануть? Можно. И почему ей хочется рассказать ему все, что произошло в эти десять лет? Почему?!
На эти вопросы не было ответа. Вернее, был, но не один, а несколько. Возможно, ему действительно интересно. Но если человеку интересно, это отнюдь не значит, что он не отдалится от нее потом, когда все будет рассказано. Возможно, он просто хочет отдохнуть от трудов праведных, пока она будет развлекать его своими историями. Возможно, ему просто не хватает общения, не хватает людей его круга. Но почему тогда она? У нее нет даже полного среднего образования, что уж говорить о высшем! Верно, здесь была какая-то иная причина…
1956-1972. Аранхуэс-Мадрид. Испания
Может, потому, что она всегда была довольно сообразительной? Отец, если он успел пропустить где-то стаканчик, а то и целую бутылку, всегда звал ее к себе, гладил по голове трясущейся рукой и, жарко дыша перегаром, хвалил ее за мозги. Оставался вопрос: говорит это он от выпитого или от своей любви к дочери, больше похожей на мальчика?Она тогда ходила в штанах, таких же драных, как и рубашка-ковбойка, с дырами на коленях, протертых до невозможности, стриженная, маленькая — вдвое меньше собственных родителей по росту, — но не дай бог кому-то из богатых кварталов попасться ей в ее маленькие ручонки. Гувернантки, важно выгуливавшие своих малышей, едва завидев ее фигурку вдали, спешили убраться оттуда подальше: никому не хотелось, чтобы беспризорница сделала что-нибудь детям. Но никогда ее шутки не пересекали границы, которую она очертила сама себе. Ни один ребенок, попавший к ней, не был серьезно поранен. Ее действия были направлены на то, чтобы хоть немножко попортить крови пышным матронам, галдящим на лавочках, словно сороки, и совершенно не обращавших внимания на своих подопечных — то тех пор пока ребенок не оказывался у нее.
Правда, действовать надо было осторожно: капризные дети богачей никогда не упускали случая наговорить о ней всяких глупостей. Лидия однажды осталась подольше на площадке, отпустив аккуратную девочку в розовом платьице и туфлях с блестящими пряжками. Разумеется, гувернантки ее видеть не могли: она сидела верхом на толстой ветке дерева, скрытая густой листвой, и, чтобы не расхохотаться, колотила своими разбитыми башмаками по коре. По словам девочки у нее был большущий подвал, в котором страшно пылал огонь, и она поднесла несчастную малютку к очагу и намеревалась изжарить ее, будто барана. Да если бы у Лидии была половина того, что ей приписывали! Если бы у нее был подвал, в котором пылало живительное пламя, разве стала бы она нападать на детей?! Богачи отнимали у их семьи деньги, задавливая налогами, глумились над ее отцом, когда он, нетрезвый, приходил на биржу просится на работу. Их разряженные, надушенные жены смеялись над ее матерью, работавшей в театре уборщицей.
Страница 12 из 34
