Amapola

Однако, войдя в темноту, он оробел: мало ли кто может скрываться здесь. Гай знал, где находится ниша, и пошел прямо туда, тем более, что там горела свеча. Лидия лежала на выступе, необычайно вытянувшись в длину. Она уже пришла в себя. Ее широко раскрытые глаза не выражали ровным счетом ничего: здесь ей было нечего делать. Но когда она заметила рядом с собой одного из своих гонителей, она еле слышно застонала и попыталась отползти подальше, что ей не удалось. Она забилась в угол, не замечая, что при каждом движении кровь из ран льется с еще большей силой, чем до этого. Мальчик, в душонке которого вдруг шевельнулась жалость, медленно протянул к ней руку: он знал, что с ней надо обращаться очень осторожно, как с диким псом. Она способна сейчас на все.

— Не бойся, Лидия, — тихо сказал он. — Я не причиню тебе зла.

Девочка закашляла, и Гай с ужасом понял, что она так смеется: толпа в своей слепой ярости слишком надавила ей на легкие и сломала насколько ребер.

— Честно! — воскликнул он. — Смотри: я принес тебе твою мандолину. А еще — смотри, Лидия, хорошенько! — у меня есть ключ. Что ты скажешь, если я оставлю его здесь, у тебя? Когда ты поправишься, ты откроешь изнутри дверь ночью и убежишь. А я-то уж позабочусь о том, чтобы мальчишки не смогли найти тебя. Ты вернешься домой, Лидия!

— Не говори глупостей! — оборвала его девочка глухо. — Куда я убегу? Пообещай мне лучше, — вдруг быстро прошептала она, ведомая каким-то странным ощущением опасности, — что если тебе скажут идти к некоему Хосе, ты не причинишь ему вреда. Он очень хороший человек.

— Обещаю, Лидия, обещаю! — воскликнул горячо мальчик, и больной показалось, что он говорит правду. Она успокоенно вздохнула и с трудом отвернулась к стене, сбросив с плеча его руку. Гай огорченно посмотрел на нее, положил рядом с ней мандолину и направился к выходу. Перед самой дверью он остановился и сказал:

— Ключ лежит под порогом. Если захочешь бежать, возьми его. Прощай, Лидия.

Она не ответила. Воздух не повиновался ей. Слишком больно было осознавать, что она, свободолюбивая Лидия, узница в этом промозглом подвале. Здравый смысл говорил ей, что бежать сейчас нельзя, что у нее хватит сил только на то, чтобы скатиться в воду и утонуть в этих десяти сантиметрах. Девочка всегда была рассудительной. Еще в Аранхуэсе ее планы удавались потому, что она сидела над ними по три недели, продумывая каждую мелочь. И сейчас надо было сначала выздороветь хотя бы наполовину: она знала, что никогда не восстановит утраченное здоровье в полной мере. И она осталась лежать на холодном камне, беззвучно напевая «Amapola». Почему-то ее воротило от оперных арий.

И потекли дни во мраке. Иногда прибегал Гай, рассказывал, как они ищут Хосе Сольеро, но постоянно терпят поражение. Девочка ухмылялась, но ничего не говорила. Именно в эти дни до нее дошел смысл двух букв, образующих приставку. Они были созданы, чтобы спасти Хосе от расправы: нищие были уверены, что Хосе де Сольеро и Хосе Сольеро — разные люди. Она не собиралась раскрывать мальчику тайну этих имен.

Настал день, когда она смогла встать. Сделала она это в полном одиночестве: ей не хотелось, чтобы кто-то видел ее слабость. И, покачиваясь на тонких, как спички, ногах, шагнула было к двери, но тут же остановилась: надо было исследовать подвалы изнутри. Ее камера не разъединялась с остальными, а те вполне могли служить проходом на волю. Она бродила по лабиринту ночью, в полной тьме, и через три месяца, когда наверху наступил июль, знала каждый поворот, каждую дорогу, ходы, лазы, убежища. Оказалось, что подвалы тянутся непрерывной сетью под всем Двором Чудес, а за ним находится дверь, о существовании которой не знал никто: она была скрыта плющом и диким виноградом, скрепляющим конструкцию. Направлена она была именно в сторону Аранхуэса: Лидия, выглянув из-за живой стены, тотчас узнала костел, мимо которого она проходила три года назад.

Подготавливаться к бегству надо было обстоятельно, прорабатывая все гораздо тщательнее, чем при нападении на сады Плерьера. Лидия начала откладывать еду, отрывая от сердца большую часть пятидесятиграммового куска хлеба, который давался ей на весь день. Ей стоило большого труда не наброситься на свои запасы, но, зная, что голод за пределами подвалов грозит ей смертью, она сдерживала себя и вместо черствого хлеба грызла собственные пальцы. Ключ оставался в ямке под порогом.

И вот однажды в новолуние она взяла сверток с едой, мандолину и, быстро-быстро скользя пальцами по заплесневелой стене, пошла к выходу. Она считала таким образом повороты, проходы и дыры, помня их количество на дороге на волю. Не раз ей приходилось останавливаться: ей казалось, что навстречу ей кто-то идет. Но никто не встретился ей на пути, и через полчаса после того, как она покинула свою тюрьму, до нее донеслось свежее дыхание свободы.