Amapola

Почему-то пришло в голову, что этот мальчишка — свой. Что законный обитатель этой комнаты не она, а он. Что она чужая здесь, где ее никто не ждет. Что она проникла в этот дом через окно, как воровка. Осознавать эти вещи было ужасно, но еще ужаснее было то, что в дверях комнатки появилась человеческая фигура. Женщина, так не похожая на ее мать, неслышно вошла в помещение и остановилась около Лидии.

— Ты вернулась, — констатировала мать. Дочь вздрогнула, но ребенка не выронила. — Мы не ждали тебя. Видишь, даже твой угол занят. Но Эдуардо с удовольствием потеснится: вы будете жить вместе.

— Значит ли это, что я могу остаться? — спросила Лидия в тон ей, холодно, спокойно. Ее необыкновенные глаза грозно блеснули. — Что происходит? Почему ты встречаешь меня с распростертыми объятиями?

— Положи в кроватку брата, — мать явно избегала отвечать на ее вопросы. — Оставь его в покое. Идем в кухню: у нас как раз завтрак. Ты, наверное, голодна.

Лидии ничего не оставалось, кроме как повиноваться. Следуя за матерью по чистому, светлому и от этого такому чужому коридору на кухню, она поражалась перемене, произошедшей в доме. Сколько она себя помнила, всегда здесь было темно, неубрано и грязно. Сеньора де ла Фуэнте всегда сердилась, ругалась, иногда лаже колотила, но никогда не была такой спокойной. Никогда она не держалась с… с чувством собственного достоинства, пожалуй. И никогда Лидия не ощущала толики какого-то уважения, которое сейчас лезло из всех щелей этого дома.

— Лидия вернулась, — возвестила также спокойно мать, обращаясь к какому-то аккуратному, подтянутому человеку, в котором дочь с трудом узнала собственного отца. Он поднял на нее печальные глаза, и она увидела, какой радостью осветилось его когда-то угрюмое лицо. Она шагнула к нему, а он потянулся к ней, но оба не посмели прикоснуться друг к другу. Сеньор не мог и подумать, что она простила его, а сеньорита не могла забыть побои, наносимые ей этими же руками.

— Что здесь происходит? — спросила она, ставя вопрос ребром, как только ей налили горячий чай. — Я не узнаю дом. Небо упало, или в замках сдохло что-то очень большое?

— За твоим отцом приходила полиция, — начала мать, — через два месяца после того как ты ушла. Они пригрозили ему, что если он не перестанет злоупотреблять и валяться в ногах у богачей, они заберут и его, и меня. Отец испугался: недавно здесь поселился молодой человек, который только вышел из тюрьмы. Он рассказывал такие вещи, что становилось страшно даже нам. А он смеялся, видя наш страх. Он очень хороший человек, Лидия. Если вы познакомитесь, это будет очень выгодно.

— Мы отвлеклись, — жестко оборвала дочь.

— Да, — мать улыбнулась. — Правда… Мы испугались и решили начать исправляться. Продали все ненужное, кое-что прикупили. Теперь у нас появился приличный дом. К слову, он наш целиком: тогда мы снимали комнату, сейчас все здание — наша собственность. Понемногу отец отучился пить, а я перестала ругаться через слово. Мы оба перестали.

— Представляю, каких трудов это вам стоило, — ехидно заметила Лидия.

— Став цивилизованнее, мы раскаялись в своем поведении с тобой. Мы поняли, что если ты вернешься, у нас будет полноценная семья, которой нам так не хватало, — мать будто бы не заметила ее вставочки. — Ты не возвращалась и не возвращалась, и мы решили…

— Заменить меня? — Лидия отпила немного, стараясь скрыть тихую ярость.

— Мы ждали тебя! — воскликнул отец. — Но напрасно. Что нам было делать? Нам нужна была детская ручка, которая вела бы нас через жизнь!

— Вы ее получили, — сказала она. — Зачем вам еще и я?

— Лидия, ты нам тоже нужна! — выкрикнула мать, часто моргая. — Мы осознали свои ошибки! Ты должна остаться!

— А разве я против? — спросила дочь. — Я лишь пытаюсь понять ваше поведение, не более. Мне некуда идти отсюда; разве я желаю себе зла? Я останусь в этом доме в любом случае, знайте. Я просто хочу понять: что движет вами?

— Когда мы решили получить второго ребенка, нами двигала тоска по тебе, — ответил отец. — Мы не верили, что ты вернешься. Говорят, в столице лучше, чем здесь.

— Бессовестно врут, — пробормотала Лидия.

— Эдуардо нам очень помог, — улыбнулась мать. — Ухаживая за ним, мы испытали все то, чего были лишены, воспитывая тебя. Впрочем, кто и когда тебя воспитывал? Ты всегда росла наособицу, отдельно от всех. Даже когда ты была маленькая, мы и слова от тебя не слышали. Правда, ручонки у тебя были очень проворные: все приходилось прятать. А по слепоте душевной и поколотишь… И ты ничего, не плакала. А потом, когда я стала тебя брать в оперу, даже приноровилась вредить специально: ты любила петь и слушать пение.

— Я и сейчас люблю петь, — отрезала ее собеседница. — И вы, собственно, так и не попросили у меня прощения за последнюю порку. Кто разрешал вам трогать деньги? Я, может, их из горла буквально вытаскивала, а вы все взяли и забрали.