Фандом: Ориджиналы. Кто это, парижский гамен? Беспризорник, пытающийся существовать в жутких условия, диктуемых ему самой жизнью. А что такое мадридский гамен? Как можно выжить, если за каждый промах ты рискуешь поплатиться жизнью? Лидии пришлось пройти через множество испытаний, прежде чем она получила возможность существовать нормально, жить полноценной жизнью, а не в постоянном страхе. Но ничто не дается нам бесплатно. За все надо платить…
Добавить в моё избранное
127 мин, 32 сек 12257
«Ромео и Джульетту» еще никогда не трактовали так странно: Капулетти, которую должна была олицетворять собой невинность, играла матрона, явно раздираемая страстями. Объектом пылких взоров Джульетты оказался, как ни странно, брат Лоренцо. Он единственный на взгляд Лидии соответствовал своей роли. Только голос у него был слишком звонкий: тенор, что с него возьмешь!
Каково же было ее изумление, когда руководитель труппы подозвал священника к ним, и она узнала своего старого знакомого! Хосе де Сольеро стоял перед ней, поспешно расстегивая свое облачение и пытаясь не показать, что он вспомнил ее. Лидия фыркнула: так вот что с ним произошло! Он стал актером в захудалой и прогнившей насквозь труппе. Похвально, Хосе, ничего не скажешь. Утешает только то, что мальчишки Жанье ему ничего не сделали. И на том спасибо, Сеньор!
Ей предложили спеть что-то. Отлично. Еще больше она обрадовалась, когда увидела, что ноты Эммануил отдает Хосе. По крайней мере, она услышит, как он играет. Она видела его! Ради этого стоило приходить сюда, даже если ее выгонят взашей. Пение повергло ее в какой-то непонятный экстаз: во второй раз в жизни она пела в присутствии этого мягкого человека и второй раз в жизни она испытывала от пения огромное удовольствие, не сравнимое с тем удовольствием, которое она получала от пения раньше. Она пела «Vissi d;arte» — арию, которую знала в совершенстве. И Хосе, судя по всему, так же, как и она, наслаждался чудесной музыкой Пуччини. Тем лучше.
Экзаменатор, покоренный ее голосом, принял ее сразу же. Нельзя было отказать ему в честности: он попытался предупредить ее о порочности своего состава. Лидии было немного жаль услышать, что Хосе тоже небезгрешен, но его пылающие щеки опровергали это предположение. В самом деле, если человека любят, разве виновен он в измене? Никоим образом.
Сумасшедший Эммануил приказал де Сольеро показать ей помещение. Как будто она не знает его! Тем более, что Хосе явно горел желанием расспросить ее, никак не проводить экскурсию. И действительно: он быстренько рассказал о себе, поведал — и явно не без гордости — о своих детях и тут же принялся расспрашивать ее. Она поджала губы. Почему же так хочется рассказать все этому маленькому, одного роста с ней, человеку? Она ведь ничем не обязана ему: он всего лишь починил когда-то ей мандолину! И вдруг она поняла, глядя в его добрые глаза: потому что он ей по-настоящему дорог. Потому что она любит его. Потому что эта любовь прошла вместе с ней через все преграды, которые ей ставила причудница-жизнь. И она рассказала ему все без утайки: и как поплатилась за его гостеприимство, и о добром Гае, и о родителях, с которыми она окончательно потеряла связь, и о муже, и о Хосефе. Впрочем, она умолчала, почему так навала свою умершую дочь. Незачем ему это знать…
— Что нам делать с нашими платками? — спросила она в заключение. — Опять обмениваться?
— Зачем? — недоуменно посмотрел на нее Хосе. — Пусть будет так, как сейчас. Мы ведь остались добрыми друзьями? Лично я планирую через годик бросить труппу Эммануила и попытать счастья в Вене. Что скажешь? Пойдешь со мной? Честно скажу, без тебя было очень тоскливо…
— Со мной будет еще тоскливее, — проговорила она, глубоко вдыхая затхлый воздух хор. Все-таки это свершилось. Она стояла в здании Оперы Аранхуэса рядом со старым другом, который никогда — она это чувствовала — не поймет, что является для нее больше, чем другом. За слуховым окошком пели птички, вьющие себе гнездо, небо было таким чистым, каким только может оно быть в мае, а Лидия смотрела на все это, словно прозрев, и понимала, что двадцать шесть лет мрака, в котором она жила до сих пор, закончились. Хосе же, ласково приобняв ее и позволив ей склонить голову к себе на плечо, улыбался своим мыслям. Сердце, десять лет назад начавшее беспричинно колоть, наконец-то успокоилось, словно вернулся оторвавшийся кусочек. Тенор понимал, что нашел потерянного друга, друга на всю жизнь, до самой смерти.
Каково же было ее изумление, когда руководитель труппы подозвал священника к ним, и она узнала своего старого знакомого! Хосе де Сольеро стоял перед ней, поспешно расстегивая свое облачение и пытаясь не показать, что он вспомнил ее. Лидия фыркнула: так вот что с ним произошло! Он стал актером в захудалой и прогнившей насквозь труппе. Похвально, Хосе, ничего не скажешь. Утешает только то, что мальчишки Жанье ему ничего не сделали. И на том спасибо, Сеньор!
Ей предложили спеть что-то. Отлично. Еще больше она обрадовалась, когда увидела, что ноты Эммануил отдает Хосе. По крайней мере, она услышит, как он играет. Она видела его! Ради этого стоило приходить сюда, даже если ее выгонят взашей. Пение повергло ее в какой-то непонятный экстаз: во второй раз в жизни она пела в присутствии этого мягкого человека и второй раз в жизни она испытывала от пения огромное удовольствие, не сравнимое с тем удовольствием, которое она получала от пения раньше. Она пела «Vissi d;arte» — арию, которую знала в совершенстве. И Хосе, судя по всему, так же, как и она, наслаждался чудесной музыкой Пуччини. Тем лучше.
Экзаменатор, покоренный ее голосом, принял ее сразу же. Нельзя было отказать ему в честности: он попытался предупредить ее о порочности своего состава. Лидии было немного жаль услышать, что Хосе тоже небезгрешен, но его пылающие щеки опровергали это предположение. В самом деле, если человека любят, разве виновен он в измене? Никоим образом.
Сумасшедший Эммануил приказал де Сольеро показать ей помещение. Как будто она не знает его! Тем более, что Хосе явно горел желанием расспросить ее, никак не проводить экскурсию. И действительно: он быстренько рассказал о себе, поведал — и явно не без гордости — о своих детях и тут же принялся расспрашивать ее. Она поджала губы. Почему же так хочется рассказать все этому маленькому, одного роста с ней, человеку? Она ведь ничем не обязана ему: он всего лишь починил когда-то ей мандолину! И вдруг она поняла, глядя в его добрые глаза: потому что он ей по-настоящему дорог. Потому что она любит его. Потому что эта любовь прошла вместе с ней через все преграды, которые ей ставила причудница-жизнь. И она рассказала ему все без утайки: и как поплатилась за его гостеприимство, и о добром Гае, и о родителях, с которыми она окончательно потеряла связь, и о муже, и о Хосефе. Впрочем, она умолчала, почему так навала свою умершую дочь. Незачем ему это знать…
— Что нам делать с нашими платками? — спросила она в заключение. — Опять обмениваться?
— Зачем? — недоуменно посмотрел на нее Хосе. — Пусть будет так, как сейчас. Мы ведь остались добрыми друзьями? Лично я планирую через годик бросить труппу Эммануила и попытать счастья в Вене. Что скажешь? Пойдешь со мной? Честно скажу, без тебя было очень тоскливо…
— Со мной будет еще тоскливее, — проговорила она, глубоко вдыхая затхлый воздух хор. Все-таки это свершилось. Она стояла в здании Оперы Аранхуэса рядом со старым другом, который никогда — она это чувствовала — не поймет, что является для нее больше, чем другом. За слуховым окошком пели птички, вьющие себе гнездо, небо было таким чистым, каким только может оно быть в мае, а Лидия смотрела на все это, словно прозрев, и понимала, что двадцать шесть лет мрака, в котором она жила до сих пор, закончились. Хосе же, ласково приобняв ее и позволив ей склонить голову к себе на плечо, улыбался своим мыслям. Сердце, десять лет назад начавшее беспричинно колоть, наконец-то успокоилось, словно вернулся оторвавшийся кусочек. Тенор понимал, что нашел потерянного друга, друга на всю жизнь, до самой смерти.
Страница 34 из 34
