Фандом: Ориджиналы. Кто это, парижский гамен? Беспризорник, пытающийся существовать в жутких условия, диктуемых ему самой жизнью. А что такое мадридский гамен? Как можно выжить, если за каждый промах ты рискуешь поплатиться жизнью? Лидии пришлось пройти через множество испытаний, прежде чем она получила возможность существовать нормально, жить полноценной жизнью, а не в постоянном страхе. Но ничто не дается нам бесплатно. За все надо платить…
Добавить в моё избранное
127 мин, 32 сек 12256
Она не успела: перочинный ножик полоснул по подбородку и губам. Полилась кровь, а Лидия, не издав ни звука, упала на пол. К счастью, оперативные действия медиков смогли спасти ей жизнь. Но это происшествие задержало ее выздоровление еще на месяц.
Когда ее выписали, она сразу же поняла, что опять очутилась на улице. Мандолины у нее теперь не было, и она принялась осваивать искусство a cappella. Это было нетрудно, так как она обладала абсолютным слухом и помнила мелодии арий. И она снова стала петь для случайных прохожих. Они бросали ей деньги, она униженно кланялась, но с ее губ не сорвалось ни одного слова благодарности: до сих пор она не могла выдавить из себя простое «спасибо». Денег собиралось мало: голос у нее одичал, потяжелел и являл собой нечто среднее между сопрано и меццо-сопрано. Много трудов пришлось ей приложить, чтобы вернуть ему былую подвижность. Но в конце концов она оказалась обладательницей прекрасного чистого голоса огромного диапазона.
Однажды, когда она в очередной раз изгалялась перед редкими слушателями, пытаясь выжать из них слезу умиления арией Лючии ди Ламмермур, перед ней словно из воздуха возник высокий молодой человек. Она едва доставала ему до плеча. Одет он был в коричневый плащ, в руке держал шляпу, а черные волосы растрепались от ветра. В его карих глазах плясали искорки смеха. Ей это не понравилось. Сама она предпочитала не смеяться попросту.
— Вы так голос сорвете, — сказал он вполне дружелюбно с неуловимым акцентом. — Где вы живете? На улице? Тогда идемте со мной: вас, должно быть, никто не ждет, раз вы живете на улице. Не бойтесь. Я не причиню вам никакого вреда. Мне не нужны проблемы, как и вам.
— Я и не боюсь! — храбро ответила она и пошла за ним, как собачка. По дороге он представился Луи, сказал, что фамилию его ей знать пока необязательно, и объявил ей, что он безработный импресарио. И добавил:
— Хотите стать настоящей певицей?
Конечно, она хотела! Еще бы ей не хотеть! Это была ее золотая мечта, но она давно отказалась от нее: она знала, что это невозможно. Как ей пробиться сквозь толпу людей, желающих стать всемирно известными? У де Сольеро бы получилось, она это понимала, поэтому и сказала ему тогда немедленно бросать институт. Интересно, он ее послушался? И если послушался, то успешно ли? И что вообще с ним стало? Она за это время успела выйти замуж, обзавестись ребенком, потерять его и развестись. А он что сделал? Исполнил ли он партию Каварадосси, которую она на него так удачно примерила в мыслях?
Она согласилась на условия Луи. Она просто не могла не согласиться: он предлагал ей жить у него, питаться за его счет, обещал заниматься с ней сольфеджио и прочей рутинной, но нужной оперной певице чепухой. Она не могла поверить в свое счастье: возможно, она выйдет хотя бы на сцену оперного театра Аранхуэса! Конечно, ей с ее мрачной внешностью и покрытым шрамами лицом не мечтать о мировой сцене, но начать-то надо! И женщина, потерявшая все, пытавшаяся не так давно убить себя, вновь зажила. Правда, эта жизнь была построена только на надежде, но не сказал разве великий человек: «Надежда умирает последней»? Впрочем, не менее великий человек поправил это высказывание: «Надежда умирает предпоследней. Последним умирает надеявшийся», что, несомненно, тоже верно.
Но эта надежда умирать явно не собиралась. Луи продолжал бегать по учреждениям, пытаясь пристроить певицу-самоучку, но молчал. И вдруг в один из вечеров, который она коротала за вязанием, он ворвался в кухню, даже не сняв своего неизменного плаща, взбаламутил спокойный воздух и закричал, близкий к тому, чтобы подхватить ее на руки и подбросить в воздух:
— Завтра вас должны прослушать в нашей опере!
— Зачем вам это? — счастливо спросила она, после того как отсмеялась. — Вам же за это ничего не перепадет. Или вы это просто так?
— Не просто так, — кивнул он. — Видите ли, я считаю, что открыл неизвестную звезду. И я не хочу, чтобы честь открытия ее принадлежала кому-то другому. Ведь у вас ангельский голос. Вы можете петь партии и простого сопрано, и меццо. Ну, частично… Вы понимаете, что я имею в виду?
Она кивнула, почти не веря в то, что слышит. Надо же: завтра она наконец-то войдет в это священное здание, храм музыки! Опера действительно казалась ей святыней. Она избегала даже произносить это название вслух: Опера Аранхуэса… Это звучало как заклинание, как молитва Альвареса… Она принялась выбирать арию для завтрашнего прослушивания. Луи сказал, что им, этой труппе, требуется просто актриса, даже не певица, а актриса. Играть она умела прекрасно, но это было всего лишь мнение одного человека. Конечно, у него не было причин лгать ей, но что значит один человек против всей Испании?
В зале было холодно, но Лидия не замечала этого. Она не волновалась, но все равно было не по себе. Как примет ее этот строгий экзаменатор, что сидит сейчас в пятом ряду зала и деспотично руководит всей этой постановкой Шекспира?
Когда ее выписали, она сразу же поняла, что опять очутилась на улице. Мандолины у нее теперь не было, и она принялась осваивать искусство a cappella. Это было нетрудно, так как она обладала абсолютным слухом и помнила мелодии арий. И она снова стала петь для случайных прохожих. Они бросали ей деньги, она униженно кланялась, но с ее губ не сорвалось ни одного слова благодарности: до сих пор она не могла выдавить из себя простое «спасибо». Денег собиралось мало: голос у нее одичал, потяжелел и являл собой нечто среднее между сопрано и меццо-сопрано. Много трудов пришлось ей приложить, чтобы вернуть ему былую подвижность. Но в конце концов она оказалась обладательницей прекрасного чистого голоса огромного диапазона.
Однажды, когда она в очередной раз изгалялась перед редкими слушателями, пытаясь выжать из них слезу умиления арией Лючии ди Ламмермур, перед ней словно из воздуха возник высокий молодой человек. Она едва доставала ему до плеча. Одет он был в коричневый плащ, в руке держал шляпу, а черные волосы растрепались от ветра. В его карих глазах плясали искорки смеха. Ей это не понравилось. Сама она предпочитала не смеяться попросту.
— Вы так голос сорвете, — сказал он вполне дружелюбно с неуловимым акцентом. — Где вы живете? На улице? Тогда идемте со мной: вас, должно быть, никто не ждет, раз вы живете на улице. Не бойтесь. Я не причиню вам никакого вреда. Мне не нужны проблемы, как и вам.
— Я и не боюсь! — храбро ответила она и пошла за ним, как собачка. По дороге он представился Луи, сказал, что фамилию его ей знать пока необязательно, и объявил ей, что он безработный импресарио. И добавил:
— Хотите стать настоящей певицей?
Конечно, она хотела! Еще бы ей не хотеть! Это была ее золотая мечта, но она давно отказалась от нее: она знала, что это невозможно. Как ей пробиться сквозь толпу людей, желающих стать всемирно известными? У де Сольеро бы получилось, она это понимала, поэтому и сказала ему тогда немедленно бросать институт. Интересно, он ее послушался? И если послушался, то успешно ли? И что вообще с ним стало? Она за это время успела выйти замуж, обзавестись ребенком, потерять его и развестись. А он что сделал? Исполнил ли он партию Каварадосси, которую она на него так удачно примерила в мыслях?
Она согласилась на условия Луи. Она просто не могла не согласиться: он предлагал ей жить у него, питаться за его счет, обещал заниматься с ней сольфеджио и прочей рутинной, но нужной оперной певице чепухой. Она не могла поверить в свое счастье: возможно, она выйдет хотя бы на сцену оперного театра Аранхуэса! Конечно, ей с ее мрачной внешностью и покрытым шрамами лицом не мечтать о мировой сцене, но начать-то надо! И женщина, потерявшая все, пытавшаяся не так давно убить себя, вновь зажила. Правда, эта жизнь была построена только на надежде, но не сказал разве великий человек: «Надежда умирает последней»? Впрочем, не менее великий человек поправил это высказывание: «Надежда умирает предпоследней. Последним умирает надеявшийся», что, несомненно, тоже верно.
Но эта надежда умирать явно не собиралась. Луи продолжал бегать по учреждениям, пытаясь пристроить певицу-самоучку, но молчал. И вдруг в один из вечеров, который она коротала за вязанием, он ворвался в кухню, даже не сняв своего неизменного плаща, взбаламутил спокойный воздух и закричал, близкий к тому, чтобы подхватить ее на руки и подбросить в воздух:
— Завтра вас должны прослушать в нашей опере!
— Зачем вам это? — счастливо спросила она, после того как отсмеялась. — Вам же за это ничего не перепадет. Или вы это просто так?
— Не просто так, — кивнул он. — Видите ли, я считаю, что открыл неизвестную звезду. И я не хочу, чтобы честь открытия ее принадлежала кому-то другому. Ведь у вас ангельский голос. Вы можете петь партии и простого сопрано, и меццо. Ну, частично… Вы понимаете, что я имею в виду?
Она кивнула, почти не веря в то, что слышит. Надо же: завтра она наконец-то войдет в это священное здание, храм музыки! Опера действительно казалась ей святыней. Она избегала даже произносить это название вслух: Опера Аранхуэса… Это звучало как заклинание, как молитва Альвареса… Она принялась выбирать арию для завтрашнего прослушивания. Луи сказал, что им, этой труппе, требуется просто актриса, даже не певица, а актриса. Играть она умела прекрасно, но это было всего лишь мнение одного человека. Конечно, у него не было причин лгать ей, но что значит один человек против всей Испании?
В зале было холодно, но Лидия не замечала этого. Она не волновалась, но все равно было не по себе. Как примет ее этот строгий экзаменатор, что сидит сейчас в пятом ряду зала и деспотично руководит всей этой постановкой Шекспира?
Страница 33 из 34
