Фандом: Ориджиналы. Кто это, парижский гамен? Беспризорник, пытающийся существовать в жутких условия, диктуемых ему самой жизнью. А что такое мадридский гамен? Как можно выжить, если за каждый промах ты рискуешь поплатиться жизнью? Лидии пришлось пройти через множество испытаний, прежде чем она получила возможность существовать нормально, жить полноценной жизнью, а не в постоянном страхе. Но ничто не дается нам бесплатно. За все надо платить…
Добавить в моё избранное
127 мин, 32 сек 12255
Глаза ее закатились, рот, из которого тела струйка крови, приоткрылся… Все погрузилось в темноту для нее.
Она слабо застонала, приоткрывая глаза. В чистенькое беленькое окошко ласково заглядывало обманчивое зимнее солнце. Зима в Аранхуэсе была мягкой, это верно, но никогда еще не упускала она случая поморозить нищую певицу. Позвольте, а почему солнце заглядывает не в грязную щель, засиженную мухами, какой являлось окно в их комнатке, а в такое светлое, аккуратное, чистое окно? Лидия попыталась приподнять голову, и ей тотчас же помогли мягкие прохладные руки. Глаза видели слабо, но она различила над собой темную головку какой-то девушки, повязанную белой косынкой с крестом. Она видела такие один раз, когда проходила мимо больницы на проспекте. Что делает рядом с ней сестра милосердия? Уличная певица не заслуживает, чтобы за ней ухаживали сестры. И зачем за ней ухаживать? Она хотела спросить, что произошло, но на язык словно гирю повесили: она не могла произнести ни слова. В палату вошел полный высокий человек в белом халате, сопровождаемый штатом медсестер.
— А, очнулась! — весело заметил он, садясь на краешек ее постели. — И как? Ничего не болит, ничего не тянет, не вяжет? Пить хочешь?
Она качнула рукой в знак согласия. Только сейчас она поняла, что во рту безумно сухо. Сестра подала ей стеклянный стакан с трубочкой и приподняла ей голову. Воды было на самом донышке, и женщина впитала ее, как губка. В глазах начало проясняться. Доктор вежливо ждал, пока она обшарит комнату жадным непонимающим взглядом, а потом сказал, горько усмехнувшись:
— Кто ж это тебя так изувечил, милочка? Хорошо, что соседка твоя увидела, как ты на полу корчишься, нам позвонила. А уж мы-то тебя быстренько… того… Прооперировали… Детей у тебя больше не будет. Даже не надейся. И милость Божья тебе не поможет тоже.
Сестра милосердия возмущенно посмотрела на врача, а он засмеялся громко, на всю палату. Лидия ошеломленно слушала этот заразительный смех, а потом запрокинула голову и тоже расхохоталась. И врач разом замолчал. Все, казалось, затихло в этот миг. А Лидия хохотала и хохотала, из ее глаз катились крупные слезы. По знаку доктора медсестра приложила к ее вискам лед, завернутый в полотенце, и это немного успокоило больную.
— Не будет детей? — переспросила та, в упор смотря на врача. — А как же та крошка, которая скоро появится на свет? Что с ней?
— Мы не можем тебе ее показать, — жестко сказал врач. — Она уже родилась. Эти мерзавцы, что избили тебя… Они почти подписали и тебе, и ей смертельный приговор. Она слишком мала для перевозок по коридору. Она в соседней палате.
— Так я могу услышать ее плач! — встрепенулась Лидия, но доктор поднял руку:
— Она так слаба, что даже не плачет. Ее голосок скорее напоминает скуление двухдневного кутенка.
Лидия откинулась на подушки, почти не понимая, что говорит ей ее спаситель. Она усвоила только одно: ее ребенок находится в критическом состоянии, она чудом выжила, а вскоре сюда придет ее муж. Она была настолько обессилена, что подумала о Роберто безо всякого страха: он был ей противен. У нее не осталось сил испытывать вообще какие-либо чувства кроме боли, наполнявшей ее тело, словно вода чашку. Она отвернулась от доктора и его сопровождающих, и те вышли, решив, что она уснула. А она застыла так, не отвечая на ласковые разговоры сестры милосердия: последнее время она жила только ради ребенка. Теперь смысла жить не было.
Потянулись дни в больнице. Приходила несколько раз соседка, рассказывала, что к ним в квартиру наведывалась полиция, арестовала всю их нехитрую обстановку, а на ее вопрос ответила, что хозяин квартиры пойман на перевозке запрещенных веществ. Лидию это все мало волновало. Она беспрестанно думала о своей маленькой дочери, состояние которой ухудшалось с каждым днем. Настал момент, когда больная смогла подняться на ноги, и тогда ее, поддерживаемую сестрой милосердия, под бдительным взором врача, сеньора Боретто, отвели в отсек для новорожденных. Девочка лежала в своем боксе такая маленькая, такая беззащитная, что у матери сжалось сердце и потекли слезы. Ее тут же увели. А на следующий день пришел сеньор Боретто, мрачный, как туча, тихо сказал ей, что ее дочь скончалась ночью, и спросил, как бы она хотела назвать девочку. Лидия приняла это известие стойко, только уронила слезу в стакан с чаем. И ответила, не задумываясь: Хосефа. Почему-то на ум пришел тот самый де Сольеро, спасший ей мандолину.
С той поры она, как только ее оставляли одну, принималась думать о том, что хорошо бы свести счеты с жизнью. Женщина потеряла веру в себя, хотя думала, что больше терять нечего. Она стала очень внимательной к сестрам: она не хотела, чтобы ответственность за ее оборвавшуюся жизнь пала на них. Они же были тронуты такой заботой, но про себя решили следить за пациенткой. Поэтому когда она удалилась в ванную комнату, пряча что-то в рукаве, дежурная, не колеблясь ни минуты, приоткрыла дверь.
Она слабо застонала, приоткрывая глаза. В чистенькое беленькое окошко ласково заглядывало обманчивое зимнее солнце. Зима в Аранхуэсе была мягкой, это верно, но никогда еще не упускала она случая поморозить нищую певицу. Позвольте, а почему солнце заглядывает не в грязную щель, засиженную мухами, какой являлось окно в их комнатке, а в такое светлое, аккуратное, чистое окно? Лидия попыталась приподнять голову, и ей тотчас же помогли мягкие прохладные руки. Глаза видели слабо, но она различила над собой темную головку какой-то девушки, повязанную белой косынкой с крестом. Она видела такие один раз, когда проходила мимо больницы на проспекте. Что делает рядом с ней сестра милосердия? Уличная певица не заслуживает, чтобы за ней ухаживали сестры. И зачем за ней ухаживать? Она хотела спросить, что произошло, но на язык словно гирю повесили: она не могла произнести ни слова. В палату вошел полный высокий человек в белом халате, сопровождаемый штатом медсестер.
— А, очнулась! — весело заметил он, садясь на краешек ее постели. — И как? Ничего не болит, ничего не тянет, не вяжет? Пить хочешь?
Она качнула рукой в знак согласия. Только сейчас она поняла, что во рту безумно сухо. Сестра подала ей стеклянный стакан с трубочкой и приподняла ей голову. Воды было на самом донышке, и женщина впитала ее, как губка. В глазах начало проясняться. Доктор вежливо ждал, пока она обшарит комнату жадным непонимающим взглядом, а потом сказал, горько усмехнувшись:
— Кто ж это тебя так изувечил, милочка? Хорошо, что соседка твоя увидела, как ты на полу корчишься, нам позвонила. А уж мы-то тебя быстренько… того… Прооперировали… Детей у тебя больше не будет. Даже не надейся. И милость Божья тебе не поможет тоже.
Сестра милосердия возмущенно посмотрела на врача, а он засмеялся громко, на всю палату. Лидия ошеломленно слушала этот заразительный смех, а потом запрокинула голову и тоже расхохоталась. И врач разом замолчал. Все, казалось, затихло в этот миг. А Лидия хохотала и хохотала, из ее глаз катились крупные слезы. По знаку доктора медсестра приложила к ее вискам лед, завернутый в полотенце, и это немного успокоило больную.
— Не будет детей? — переспросила та, в упор смотря на врача. — А как же та крошка, которая скоро появится на свет? Что с ней?
— Мы не можем тебе ее показать, — жестко сказал врач. — Она уже родилась. Эти мерзавцы, что избили тебя… Они почти подписали и тебе, и ей смертельный приговор. Она слишком мала для перевозок по коридору. Она в соседней палате.
— Так я могу услышать ее плач! — встрепенулась Лидия, но доктор поднял руку:
— Она так слаба, что даже не плачет. Ее голосок скорее напоминает скуление двухдневного кутенка.
Лидия откинулась на подушки, почти не понимая, что говорит ей ее спаситель. Она усвоила только одно: ее ребенок находится в критическом состоянии, она чудом выжила, а вскоре сюда придет ее муж. Она была настолько обессилена, что подумала о Роберто безо всякого страха: он был ей противен. У нее не осталось сил испытывать вообще какие-либо чувства кроме боли, наполнявшей ее тело, словно вода чашку. Она отвернулась от доктора и его сопровождающих, и те вышли, решив, что она уснула. А она застыла так, не отвечая на ласковые разговоры сестры милосердия: последнее время она жила только ради ребенка. Теперь смысла жить не было.
Потянулись дни в больнице. Приходила несколько раз соседка, рассказывала, что к ним в квартиру наведывалась полиция, арестовала всю их нехитрую обстановку, а на ее вопрос ответила, что хозяин квартиры пойман на перевозке запрещенных веществ. Лидию это все мало волновало. Она беспрестанно думала о своей маленькой дочери, состояние которой ухудшалось с каждым днем. Настал момент, когда больная смогла подняться на ноги, и тогда ее, поддерживаемую сестрой милосердия, под бдительным взором врача, сеньора Боретто, отвели в отсек для новорожденных. Девочка лежала в своем боксе такая маленькая, такая беззащитная, что у матери сжалось сердце и потекли слезы. Ее тут же увели. А на следующий день пришел сеньор Боретто, мрачный, как туча, тихо сказал ей, что ее дочь скончалась ночью, и спросил, как бы она хотела назвать девочку. Лидия приняла это известие стойко, только уронила слезу в стакан с чаем. И ответила, не задумываясь: Хосефа. Почему-то на ум пришел тот самый де Сольеро, спасший ей мандолину.
С той поры она, как только ее оставляли одну, принималась думать о том, что хорошо бы свести счеты с жизнью. Женщина потеряла веру в себя, хотя думала, что больше терять нечего. Она стала очень внимательной к сестрам: она не хотела, чтобы ответственность за ее оборвавшуюся жизнь пала на них. Они же были тронуты такой заботой, но про себя решили следить за пациенткой. Поэтому когда она удалилась в ванную комнату, пряча что-то в рукаве, дежурная, не колеблясь ни минуты, приоткрыла дверь.
Страница 32 из 34
